Феллини строит свои картины так, что каждый кадр есть
образ.Его фильм состоит из нескольких сот живописных картин, каждая из которых способна соперничать, допустим, с Лотреком. Пространство, мизансцена, выбор лиц, сочетание красок — все есть художество, и оно, это художество, уже само по себе волнует своим совершенством. Содержание, сюжет, все взаимоотношения людей — все выражается через блестящее, своеобразнейшее видение. Если в каком-либо кадре в поле стоит стол, то это не просто нужно
для дела,а это еще и
картина.Нет ни одного чисто служебного,
деловогокадра, необходимого лишь для сюжетной или смысловой связки. Если человек идет по улице, то это не только
необходимость.Тут
такаябудет улица и
такойчеловек и
такбудут найдены все пропорции и все ритмы и краски, что этот проход станет
графикойили
живописью,степень завершенности которой сама по себе произведет впечатление. Разумеется, не только Феллини работает таким способом. Но у многих других эта образность
вымученна,она навязчива, надоедлива. Фильмы, построенные на такой бушующей образности, утомляют, в них отсутствуют развитие, динамика и т.д. Их творцы как бы боятся показаться бездарными и в силу этого страха придумывают сверхобразность, от которой мутит.
А у Феллини — она легка, она просто его естество. Кажется, что он и не задумывается ни о чем, а все само собой получается, но почему-то получается необыкновенно, ярко, обобщенно. Наверное, потому, что он — гений. Просто он художествен сам по себе и не художественным быть не может, точно так же, как другие при всем желании не могут быть художественными. Их раскадровка, их съемки, их ощущение пространства и мизансцен, их понимание действия — чисто деловые. В кадре, допустим, должны говорить двое — он и она, они должны говорить о том-то и о том-то. И эти двое будут говорить о чем нужно, притом сделают это прекрасно и будут замечательно сняты. И все же кадр этот по каким-то неуловимым причинам сам по себе не станет искусством. Он станет лишь плодом необходимости показать, что, допустим,
они
онавстретились и познакомились, а дальше эти двое сядут в машину и поедут куда-то, и будет хорошо снят и этот путь, и то место, куда они приехали, но все это притом будет иметь лишь значение
дела.
Впрочем, я отдаю себе отчет в том, что образность бывает
разнойи часто будто бы «деловой» кадр есть тоже
образность,только иная, чем у Феллини. Все это так, но я говорю не об этом, а о сотне других кадров, где сидят или стоят два человека в позах, привычных для кино, служебных, так организованных, чтобы видно было и слышно то, что нужно видеть и слышать по смыслу.
И только.
Грамотная мизансцена, грамотный «наезд» и «отъезд» камеры и т.д.
Нет,
искусствопредпочтительнее. Хотя оно, разумеется, не обязательно противоречит грамотности и деловитости.
И все же оно предпочтительнее одной деловитости, даже если последняя носит весьма профессиональный характер.
Хотя, как я уже сказал, навязчивая, натужная, специальная образность — тоже может осточертеть.
*Я получил неожиданную возможность целую неделю смотреть хорошие фильмы.
Прежде всего, бросилось в глаза, что они до удивления
разные.Настолько разные, что каждый раз приходилось привыкать к новой, незнакомой стилистике, к абсолютно иному человеческому восприятию жизни и искусства. Уже сама по себе такая разница очень и очень интересна. Обдумывая все эти непохожие друг на друга фильмы, приходилось удивляться тому, сколь непохожи друг на друга люди и как, объединяя всю эту непохожесть, должно было бы быть богато искусство. Как просто, кажется, понять эту как будто бы очевидную данность — в мире существует множество разнообразнейших художественных мышлений, и чем больше ты узнаешь об этом разнообразии, тем (о, какая банальная мысль!) ты становишься богаче. Иногда люди по тем или иным причинам сопротивляются познанию чего-то им неведомого в искусстве. От простого ли незнания или от надуманного художественного убеждения человек говорит себе: вот это я понимаю, это мое, а это мне не нравится, потому что оно не такое, как то, во что я
ужеверю, что я
ужелюблю. Какое досадное самоограничение.
Конечно, после Феллини нелегко было смотреть фильм, построенный на ином мышлении. Это был американский фильм режиссера Богдановича «Последний киносеанс». Новый фильм долго казался мне бледным, натуралистическим по сравнению с «Клоунами». Но в тот момент (впрочем, надо захотеть, чтобы для тебя такой момент наступил), когда ты постигаешь, что в этом фильме другие законы, — неведомое тебе раньше произведение вдруг открывается и начинает
вовлекатьв свой мир.
Да, конечно, это совсем другой мир, чем у Феллини, но это
мир,он существует, он есть, ты узнаешь о нем, ты начинаешь его чувствовать.
Потом я смотрел фильм Буньюэля.
