— Творчество, как и жизнь, есть вечный поиск нормы или, лучше сказать, нормального функционирования. Мне кажется, что одна из бед современного театра — избыточное доверие разуму, отчего эта "машина" нередко начинает функционировать совершенно ненормально. По-моему, в искусстве вообще, а в театре — в особенности, важно не только то, что понятно, но и те моменты, которые погружены в тайну и остаются непонятными. Театр подобен гравюре: значима не только линия, но и пустое пространство, целое можно постичь, лишь проникнув в сочетание линий и пустот...
В природе человека есть немало такого, что не зависит от разума и не поддается воздействию интеллекта. Именно поэтому искусство и не способно изменить человека, опираясь только на интеллект. Глубинная сущность человека может быть затронута и приведена в движение не разумом, но — чудом. Именно поэтому для меня одним из скрытых двигателей искусства является религия в самом широком, разумеется, понимании этого слова. Театр, как и религия, помогает человеку выйти за пределы самого себя, преодолеть границы отдельно взятого существования...
Зачастую мы боимся тех возможностей театра, которые лежат за пределами понимания. И прежде всего потому, что эти возможности выводят нас за границы социализации личности. Пониманию этого обстоятельства может помочь аналогия: до 4-5 лет, то есть до того времени, когда ребенок поневоле включается в социально организованную жизнь общества, он все воспринимает непосредственно, многое постигает интуитивно. В момент социализации эти способности утрачиваются, без чего человеческое общество не могло бы существовать. Но какую непомерно высокую цену платит за это человек! Именно здесь, на мой взгляд, проясняются функции искусства, и в первую очередь — театра...
Театр дает зрителю возможность пережить в течение двух-трех часов такие моменты, которые никогда и ни при каких обстоятельствах не могут быть им пережиты в реальности. Но одновременно театр получает возможность выразить жизнь цельно, в ее мощном образном воплощении. Таким образом, выигрывают оба участника "игры": зритель получает возможность пережить те состояния, которые в реальной жизни привели бы его на скамью подсудимых или в психиатрическую лечебницу, театр же овладевает методом очищения, со времен античности столь желанным для него катарсисом. По моему разумению, общество и театр ни в коем случае не должны упускать этого взаимного шанса.
Театр, конечно же, божественное место и дарит зрителю наслаждение. Но зритель должен бояться театра, потому что это то самое место, в котором из самых потаенных уголков человеческого существа извлекается на свет, на всеобщее обозрение бестия. Но актер — это вовсе не священнослужитель. Это — вулкан. И задача режиссера — дать зрителю возможность это ощутить...
Я воспринимаю театр как искусство, способное вернуть нам чувство живой реальности и ощущение смысла бытия. Вместе с тем я отношусь к нему как к эффективному способу художественного исследования и наглядного образного воссоздания апокалипсиса — как исторического прошлого и как вполне реальной перспективы развития человечества. Ведь оно способно не только повторить, но и далеко превзойти трагедии XX века. Художник сегодня, по-моему, — это человек, который лучше других может почувствовать и выразить страдания или, лучше сказать,— страсти в том смысле этого слова, в котором оно употребляется в Библии. Ни одно другое искусство, кроме театра, не способно так ярко, так убедительно истолковывать страдание в нашем столетии, ставшее, по существу, постоянным спутником жизни человечества...
Своим искусством мы пытаемся также обнаружить некую "нить", связующую настоящее с прошлым, помочь "заплутавшему" обществу припомнить забытые этапы своего развития. Искусство возвышает человеческую память, и эта способность театра кажется мне важнейшей...
Я нередко обращался к творчеству Еврипида. Быть может, Эсхил или Софокл недосягаемо высоки как поэты, как мыслители, но именно Еврипид подверг сомнению миф, дал ему новую интерпретацию, обозначил границу между миром мифологическим и — скажу так — гуманистическим. В своих пьесах он дает потрясающую картину разрушения связей между людьми, страданий личности, которая уже не верит в миф и еще не стала гуманной.
Другой необычайно важный для меня художник, как и Еврипид, обозначивший границу эпох, — великий Чехов. Его "Вишневый сад" — по существу, трагическая пьеса, сравнимая по масштабу с самыми замечательными пьесами античных авторов.
