Тут мои занятия литературой, дипломатией и генеалогией грубо прервали. Очень грубо. Я едва успела подхватить листки, поползшие в разные стороны. Ромашка, неисправимая саботажница, задумчиво жевала узду, бряцая железом, в то время как незнакомый и весьма подозрительный тип обросшей наружности демонстративно потрясал перед лошадиной мордой самодельным арбалетом с грязной стрелой многоразового использования, так что непонятно было, кого он собирается грабить — меня или Ромашку. Я приподнялась на стременах, с интересом рассматривая заржавленный наконечник.
— Я не думаю, что это самое удачное место для торговли антиквариатом, — доверительно сообщила я незнакомцу. — Вот в Стармине у вас бы его с руками оторвали. Вернее, отрубили. Знаете ли, там очень не любят разбойников…
Ромашка обнюхала арбалет, презрительно фыркнула и, напрочь игнорируя грабителя, потянулась к аппетитной зелени малинника, из высокой гущи которого только что возникло это чудо в лаптях.
Преступный элемент заметно смутился. Наконечник затрепетал, как щенячий хвостик. Увы, до раскаяния и покаяния было ещё далеко — заблудшая овца упорствовала во грехе сребролюбия:
— А ну-тка, живо слезай с коня, девка языкатая! Кошелёк или жизнь, да пошустрей, слышишь?
Я изобразила усиленную работу мысли:
— Ладно, убедил. Кошелёк.
Пахнуло озоном.
Лицо грабителя передёрнулось, зрачки расширились, глаза остекленели, и он, медленно опустив арбалет, отвязал и беспрекословно подал мне тощий мешок, болтавшийся у пояса.
От мешка разило кошками и куревом. Ослабив верёвку, стягивавшую горловину, я пропустила сквозь пальцы несколько мелких монет.
— Маловато, дорогой мой, маловато. С ленцой работаешь, без огонька. Впрочем, так уж и быть, возьму в качестве аванса, — осчастливила я грабителя, швыряя ему под ноги пустой мешок, и предупредила: — Я через пару дней этой же дорогой назад поеду, так уж будь добр, постарайся меня не разочаровать.
Мужик, не отрывая от меня загипнотизированного взгляда, медленно нагнулся, поднял мешок и застыл столб столбом, не в силах шевельнуться без моего ведома.
Как только горе-грабитель скрылся из виду, я деактивировала заклинание и позволила Ромашке перейти с галопа на любимую ею трусцу. Письмо, зажатое во время подсчёта денег у меня между коленями, немного помялось и утратило товарный вид. Впрочем, рассудила я, главное не оформление, а содержание. Оное же компенсировало недостатки репейного листа, использованного в укромном месте.
Ага, вот наконец и обо мне пара строк. За дифирамбами загадочному Арр’акктуру пропустишь и не заметишь.
Знаю. Очень плохо.
Знакомая песня.
Это он про ведро, что ли? Да, было одно ведёрко, довольно объёмистое. Стояло себе на балке, над дверью моей комнаты. Эдакий самодельный капкан на соседей по Школьному общежитию, дабы неповадно было без спросу одалживать у меня конспекты и кастрюли с наваренным на неделю борщом. Может, Учитель так бы не разозлился, если бы ведро всё-таки опрокинулось, а не упало ему на голову стоймя, вместе с водой?
Ха, может, я ещё не безнадежна?
Нет, безнадёжно. Меня исправит только могила.
Неприличная какая-то граница у Догевы. У эльфов — высокие травы. У гномов — скалы. У вадлаков — груды выброшенной на поверхность земли. У дриад — дубы, подметающие облака. У друидов — каменные круги. У людей — облупленные стены, каналы с затхлой водой, разделённые парой-тройкой подъёмных мостов, да лысые стражники при них, бдительно дремлющие, опираясь на ржавые алебарды.
