Севастьян сказал, что он плохой парень. Я думала, он имел в виду свою работу в качестве боевика. Так что же он от меня скрывает?
— Может быть, я бы рассказал о себе ещё, — сказал он, — если бы был больше в тебе уверен.
И эта финишная черта по-прежнему оставалась между нами.
— Тогда мы снова возвращаемся к "Уловке-22". Мне сложно пожертвовать всем, когда о тебе мне почти ничего не известно. Ты выдаёшь информацию по крупице каждые несколько дней. Такими темпами пройдёт лет двадцать, прежде чем я дам своё согласие.
К слову о времени… Мы подошли к окну в огромных часах д'Орсе. В пространстве между римскими цифрами я могла выглянуть наружу и увидеть внизу затуманенную Сену, огни Лувра и сад Тюильри.
Вид этого раскинувшегося пейзажа заставил померкнуть мои разногласия с Севастьяном, уступив место воспоминаниям об отце, который был "Часовщиком". Когда сдвинулась минутная стрелка, я едва смогла сдержать слёзы.
— Как ты справляешься, Севастьян? — мне не нужно было ничего уточнять.
Его лицо превратилось в гранит под давлением.
— Я горюю, как и ты. Я много о нём думаю.
Я взяла Севастьяна за руку.
— Я всё время о нём вспоминаю по самым разным поводам. — Сегодня я думала о его письме, о тех надеждах, которые он на меня возлагал. А до этого я увидела на рекламном щите белых тигров и сразу вспомнила, как мы с ним вместе смеялись. — Расскажи мне о нём что-нибудь?
Севастьян открыл было рот — чтобы, несомненно, отказаться.
— Всего одну историю, — быстро сказала я. —
Словно собираясь выступать перед многотысячной толпой, он прочистил горло:
— Когда я был с ним всего несколько месяцев, он взял меня на общую встречу. Сын другого вора в законе сказал, на мой взгляд, что-то оскорбительное про Пахана. Я схлестнулся с парнем постарше — это означало, что мы оба должны были драться в центре заполненного людьми склада. "Ты слишком умён, чтобы принимать удары в голову", сказал мне Пахан, когда мы шли сквозь толпу. — Севастьян нахмурился. — Он всегда говорил, что я умный. Так что я ему сказал, что буду "драться с умом".
Я так чётко могла представить себе эту картину: Пахан, сопровождающий его сквозь толпу бандитов, Севастьян с задранным подбородком, напряженно впитывающий внимание Пахана. Потому что никто раньше не давал ему советов.
— Пока я шёл к импровизированному месту боя, вокруг орали люди, выкрикивая свои ставки. Мне было всего четырнадцать, и… угроза была серьёзной. — Мягко говоря. — Пахан, казалось, очень беспокоился, что меня могут покалечить. Я попросил его не волноваться.
— И что он ответил?
— Он вздохнул и сказал "Лучше привыкай к этому, сынок". Впервые тогда он назвал меня сыном. И что-то щёлкнуло в моей голове, я понял, наконец, что с ним у меня будет постоянный дом.
Может быть, на протяжении нескольких месяцев он боялся, что ему придётся вернуться на улицу? Покинуть Берёзку?
— И после этого я был сосредоточен на победе, чтобы заставить его мной гордиться.
— Ты победил?
— От моего поверженного противника меня оттаскивали втроём.
В четырнадцать лет.
— Пахан позволил тебе продолжать драться?
— Я убедил его, что буду делать это безо всякой причины — или же ради денег и уважения. Ему оставалось только согласиться.
— Ты не учился в школе?
— Я учился у него, — ответил Севастьян само собой разумеющимся тоном. Пунктика по поводу образования у него не было; неудивительно, что Филипп солгал. Было совершенно ясно, что Севастьян был уверен в своих знаниях и способностях. Также было ясно, что Пахан эту уверенность всячески поддерживал.
— Еженедельно он покупал мне книги. По математике, экономической теории, философии, русской литературе. И истории, — продолжал Севастьян. — Он никогда не говорил, что я должен их читать, но наградой являлась возможность обсудить с ним эти книги, обычно, когда он возился с этими проклятыми часами.
Эта несомненная привязанность Севастьяна вновь увлажнила мои глаза.
— Спасибо, что рассказал мне об этом. — Он, наконец, хоть в чём-то приоткрылся! Всякий раз, видя эти проблески его настоящего, я чуть больше в него влюблялась.
Он приподнял брови.
— Думаю, это самая длинная история, какую я когда-либо рассказывал.
Я не могла понять, шутит ли он или говорит серьёзно.
В этот момент облака расступились, открыв луну. Её свет пролился над рекой, подсветив цифры на часах, отчего они засияли.
Полнолуние. Неужели с того дня, как Севастьян увёз меня в Россию, прошёл месяц? Месяц с нашего первого поцелуя?
Интересно, вспомнил ли он об этом? Казалось, всё, что он делал, было подчинено какой-то цели. Может ли он оказаться скрытым романтиком?
Я небрежно заметила:
— Это своего рода наша годовщина.
Он совсем не выглядел удивлённым.
— Да. Так и есть.
— Мы отпразднуем наш первый поцелуй? — Тогда я даже понятия не имела, кем станет для меня этот мужчина.
— Я бы хотел. — Он привлёк меня к себе. — Ты не представляешь, как сильно я хотел отметить тебя своим поцелуем.
— В самолёте ты отметил меня много чем ещё.
Его веки отяжелели, когда он, очевидно, вспомнил о том, чем мы занимались.
— Мне очень повезло той ночью.
— А сейчас?
