В одежде Альберт Платт смотрелся лучше. Костюмы ему шил портной из Ист-Сайда, ботинки и галстуки он заказывал в Лондоне. Одетый с иголочки, причесанный и гладко выбритый, он был похож на преуспевающего бандита. В голом виде Альберт Платт более всего напоминал гориллу.
Сейчас он в чем мать родила сидел на краешке викторианского кресла с высокой спинкой в гостиной своего «люкса» в «Дезерт палмз». Черные волосы курчавились у него на груди и внизу живота. Лоб и подмышки вспотели.
В правой руке он держал револьвер тридцать восьмого калибра[1] с обрезанным до двух дюймов стволом. Весил револьвер немало, поэтому Платт опирался локтем на валик кресла. Дуло револьвера смотрело, в лоб девушке, у которой если и было что-то общее с Платтом, то только отсутствие одежды. Стройная, русоволосая, с упругой грудью, длинными ногами и округлыми бедрами, она стояла на коленях у его ног.
— Две сотни баксов, — говорил Платт. — Пятнадцать минут или полчаса, и две сотни в кармане. Неплохо, а? Будь хорошей девочкой, и со временем сможешь купить себе «кадиллак».
Девушка слышала слова, но не улавливала их смысл. Кроме черной дыры в стволе револьвера, для нее ничего не существовало. Она уже начала делать то, что потребовал от нее Платт, и вдруг в его руке очутился револьвер — должно быть, он лежал между сиденьем и спинкой кресла, — холодный металл коснулся ее лба, и она услышала, что больно не будет, миг, и все закончится, прежде чем она осознает, что же произошло.
— Пулю ты получишь в лоб или в рот, твой очаровательный рот. Бах, и точка.
То, что она делала, журналисты именовали анормальным сексом. Она никак не могла взять в толк, почему они называют это именно так. Ей-то подобные желания мужчин представлялись вполне естественными. До тех пор, пока судьба не свела ее с этим типом.
— Как младенец с соской, — промурлыкал Платт. — Будь хорошим младенцем, так-так, продолжай в том же духе. Ты же не хочешь умереть, малышка? И правильно. Ты не хочешь умереть, ты хочешь получить двести долларов, никто не хочет умирать, вот и ты не хочешь, крошка.
«Этот человек — важная шишка, — сказали ей внизу. — Донна, детка, отнесись к нему с пониманием. Это банкир, у него обширные связи, в Лас-Вегасе он впервые за последние три года. Донна, доставь ему истинное удовольствие».
«Да, — думала она, — да, я хочу доставить ему удовольствие. Хоть бы он поверил, что я очень хочу доставить ему удовольствие. Господи, как же мне выбраться отсюда?! Двести долларов, да пусть он засунет их себе в задницу! Нужны они мне, как дыра в голове. Господи, дыра в голове...»
Перед мысленным взором Донны возникла газетная полоса. Ее лицо с огромной дырой во лбу, заголовок, заметка в два абзаца. Донна Маккензи, модель и танцовщица, найдена в пустыне мертвой. Начато расследование. Похороны в...
— О, — выдохнул Платт. — О, крошка, крошка, крошка!
«Главное — не вскакивать и не бежать. Оставаться в той же позе и ждать, может, Господь Бог заставит его убрать револьвер. Господи, заставь его убрать револьвер, заставь отплатить добром за добро, заставь...»
— Извини, крошка.
«Господи, зачем же ты меня обманул?..»
Спусковой крючок пошел назад. Вот он, переход в мир иной.
Боек ударил в пустоту.
Раскаты громового смеха. Шаги Платта по ковру в спальне. Захлопнувшаяся дверь ванной.
Девушка встала. Плюнула на ковер. Посмотрела на пятно. Внезапно гостиная поплыла перед ее глазами, колени подогнулись. Она чуть не упала.
Девушка натянула платье. Схватила белье, чулки. Надела одну туфельку, второй не нашла. Огляделась, услышала в спальне смех Платта.
Она скинула туфельку. Черт с ней! Сумочка лежала на столике у лампы, она сдернула ее свободной левой рукой. К черту туфли, это дешевые туфли, она купит другие. Двести долларов лежали у нее в сумочке. Она бы с удовольствием разменяла эти баксы на десятицентовики или даже на центы и затолкала их ему в задницу. Сукин сын, мерзопакостный сукин сын!..
Девушка метнулась к двери.
Мэнсо брился, когда в дверь забарабанили. С обернутым вокруг бедер полотенцем, с мыльной пеной на подбородке и одной щеке, он крикнул: «Одну минуту!» — и вновь поднял бритву.
Но в дверь продолжали барабанить, потом он услышал голос Донны. Хотел крикнуть, чтобы она подождала, но истерические интонации в ее голосе заставили его передумать. Все в том же полотенце, с бритвой в руке, он направился к двери.
— Я брился. Не ждал тебя... Что случилось?
Такой он ее еще не видел. Бледная, трясущаяся, с безумными глазами. Мэнсо хотел что-то сказать, но сдержался и повернулся, чтобы закрыть дверь. Когда он вновь посмотрел на Донну, та снимала платье.
— Послушай, крошка...
Ее глаза полыхнули огнем:
— Никогда не называй меня крошкой!
— Не понял.