И вышло так: если бы не заметные шрамы поперек всей морды, не старинное, даже древнее, но выглядящее совсем новеньким, одеяние из красных штанов и зеленой куртки, и не ножны широкого меча, прислоненные к стене сруба, я бы подумал, что передо мной сидит никто иной, как я сам.
Я, на ставших вдруг негнущимися, задних лапах, приблизился к тому я, который не я, остановился, стоя в пяти шагах, но кланяться не стал: просто поднял в знак приветствия правую переднюю лапу, развернув ее ладонью к не-жителю этих удивительных мест.
- Привет тебе! - интуитивно выбрал я для приветствия родную речь. Говорил я не тем манером, каким обсуждают недостойные сплетни жители больших городов и составители эслектронных словарей: говор применил старый, почти старинный — так до сих пор общаются между собой немолодые жители самых дальних от побережья хуторов.
- И тебе привет, внук, - я, который не я, поднялся на ноги и зеркально повторил мой жест, пусть и показалось мне, что собеседник замешкался в самом начале: верно, привык к иному приветствию и выражению родственной приязни.
- Ты, верно, Ульф Хальфдан? - я решил проявить сообразительность и смекалку, тем более, что семейное предание гласило: на основателя нашего старинного рода лично я походил больше, чем два манекена в витрине одного магазина имеют сходство между собой.
- Верно, верно, внук. Я — это он и есть, пусть будет могучий из внуков Вили и Вё нерушимой порукой моей правоте - предок посмотрел на меня очень внимательно, будто ожидая чего-то, но не от меня.
В отдалении прогремел гром, на миг сверкнула молния.
- В дом не зову, - вдруг повинился предок. - Еды и питья не предлагаю. Сам, наверное, знаешь, почему.
- Сказки читал, саги слушал, - я согласился, но и возразил: - Хотя какая разница? На тех, кто уже умер, законы Нильфхейма действуют иначе.
- Кто тебе вообще сказал, что ты умер, и что это Нижний Мир? - немного картинно удивился Хальфдан. - Плюнь ему в бесстыжие глаза, если те у него есть! Неудобно плевать в глаза человеку — уж очень вы там, у себя, блюдете вежество надуманное, пренебрегая истинным — позови меня, я плюну! Я, Ульв Хальфдан, не вижу ни одной причины для того, чтобы ты, мой потомок, молодой и здоровый еще пёс, пусть и не бегущий битв, так скоропостижно взобрался на радугу… Да и радуги тут никакой нет, смекаешь?
- Смекаю, - в тон много-раз-пра-деду сообщил я, совершенно, впрочем, не испытывая уверенности в уверенности. - Нет радуги… То есть, Моста? Значит, ничего нет, и Вальхаллы, и пьяных эйнхериев, и валькирий тоже… Нагльфар-то на месте?
- Да что ему сделается, стоит, потихонечку растет, пусть и совсем не здесь ему место, - поспешил успокоить меня предок. - Только не надо этому слову, которое начинается с руны Наудиз, звучать здесь лишний раз… - Ульфхеднар построжел, - тем более, что слова живых имеют тут особую силу. Попросту — накличешь. Эйнхерии же — вон они, на горочке, - махнул лапой куда-то в сторону Хальфдан. Только они сейчас не пьяные — похмельные.
Ветер подул со страшной силой, но меня не сдул, не поколебал на ногах и предка. Туман, однако, унесло куда-то вдаль, пусть и не весь: будто открылось окошко в беспросветной завесе.
Справа от холма, на котором не-проживал признавший в себе Ульфа Хальфдана, обнаружился холм многим повыше и шире первого. Высоту занимал деревянный дом, как будто составленный из килей обветшавших кораблей — строение было не очень новым и давно не чищенным, и уж точно ничего общего не имело с тем Чертогом или Дворцом, каким его описывали в легендах и сагах. Над домом тем прямо и немного сбоку висело утреннее солнце, имеющее некое сходство с большой и сытой головой вепря.
На лавках, расположенных вдоль наружных, почему-то, стен, в разного рода живописных позах восседали и возлежали многие избранные: все они были одеты в старинные доспехи, канареечно-яркие одежды и даже подпоясаны мечами, но вели себя, против ожидания, спокойно и даже несколько вяло.
- Разве сейчас не утро, и им не положено сходиться в схватках, потешных, но насмерть? - удивился я. - Брони, смотрю, вздели…
- Мало ли, что им там положено, внук. У них, понимаешь, Хмурое Утро: как напьются накануне меда под жирную кабанятину, так наутро и страдают, животом да головой. В таком настроении какие битвы? - предок посмотрел на похмельных лентяев неодобрительно. - Впрочем, хватит. Это, к тому же, из другой книги, да и Гуллинбурсти не одобряет, вон, гляди, как щурится, - дед указал на вепреголовое солнце.
Туман вернулся так же стремительно, как перед тем пропал, даром, что ветер не дул вовсе.
