Профессор Влад полностью

В Химки я, конечно же, съездила - мне были интересны все мысли моего научного руководителя! - но была слегка разочарована тем кондовым, тяжелым, старосоветским слогом, который, царя в его диссертации, обезличивал ее, делая похожей на все научные работы сразу. Я посмотрела год - работа была датирована семьдесят третьим, больше всего ссылок было на труды Маркса, Энгельса и Ленина (Влад сухо одернул меня, когда я попыталась глупо сострить над формулировкой «использованная литература»); впрочем, исходя из того, что дипломная комиссия (пардон, коллеги!) обещала состоять из ностальгирующих Владовых ровесников, именно такого стиля мне и нужно было придерживаться. Еще там было множество заковыристых формул, из которых я мало что поняла, запомнив лишь часто повторяющуюся букву е - надо бы спросить у родителей, что оно значит; потом пошли графики, с помощью которых Калмыков наглядно показывал открытые им закономерности и корреляции: тут были и квадратные параболы с устремленными в бесконечную высь ветвями; и кубические - похожие на ручку мясорубки; и гиперболы - несчастные, разлученные навек сестры-близняшки; и уже знакомая мне асимптота; и даже один очень величественный колокол Гаусса, показывающий, насколько я поняла, распространенность разных степеней адаптированности аутистов в социуме.

Как и советовал мне Влад, всю теоретическую часть работы я благополучно позаимствовала из его диссертации, попросту сняв с нее ксерокопию и для очистки совести понатыкав в текст цитат из современных авторов - отечественных и зарубежных, - что заняло у меня не больше трех часов в читальном зале РГБ, Ленинки тож; признаться, я не сомневалась, что и все остальное мой ласковый друг с успехом напишет сам. Однако Влад быстро охладил мой пыл, заявив, что, дескать, в том, что касается практических исследований, я буду у него «трудиться как бобик»: это теория вечна, сказал он, а реальная жизнь течет и изменяется с каждой секундой - не говоря уж о годах и десятилетиях; вот почему хороший специалист должен быть настороже и ежечасно, ежеминутно, ежесекундно ожидать свежих данных о ненадежной реальности, где волею судеб вынужден жить...

- К тому же, - добавил он, - вам пора привыкать к самостоятельной работе. Боюсь, мне скоро придется ненадолго вас покинуть…

Тут-то я и услышала от него впервые это неприятное слово - «обследование». То был запоздалый подарок деканата к недавней дате: милые дамы, посовещавшись, пришли к выводу, что их обожаемый коллега до такой степени погряз в трудах праведных, что изрядно подзапустил свое здоровье, позаботиться о котором - их святой долг. Иначе говоря, ему предоставляется направление в некий Центр Современной Геронтологии, где бедный, расшатанный организм получит полное-полное обследование, как изнутри, так и снаружи, со всех возможных сторон и ракурсов. Сам он, конечно, предпочел бы пройти диспансеризацию в амбулаторном режиме, не отрываясь от дел, но, увы, правила Центра предписывают делать это строго стационарно, так что… На этом месте я, наконец, вникла в то, что он говорит, и пришла в ужас:

- Лежать в больнице?.. В одной палате с трясущимися, гниющими заживо старцами?! А то, чего доброго, в коридоре…

- Ну что вы, Юлечка, роскошная, престижнейшая клиника, отдельный бокс с японским видеомагнитофоном (я закатила глаза), кнопочным телефоном и шелковыми шторами - и все полностью оплачено. Это Елизавета Львовна постаралась. (Вы знаете, Юлечка, кто у нее муж?.. Очень крупная шишка!). Да вы не печальтесь, моя прелесть, это займет-то всего дня три…

- Геронтология, значит, - задумчиво сказала я. - Сволочи.

Меня так и подмывало сообщить этим умницам из деканата, что их «уважаемый коллега», которого они вот так, походя, записали в глубокие старцы, делит со мной ложе наслаждения не менее трех раз в неделю - а иногда и по нескольку раз за один присест!! То-то бы они удивились, наверное!.. А ведь он даже не любил меня по-настоящему. Случись на моем месте кто другой, помоложе, он бы, наверное, только обрадовался подмене; я поняла это еще в самом начале нашей связи, когда однажды он назвал меня своим «эликсиром юности». Уходящая, утекающая сквозь сухие старческие пальцы молодость - вот что было его истинной страстью, идеей-фикс; в слепой погоне за ней он позволял себе становиться смешным и даже страшным, навязчиво ухаживая за молоденькими студентками и при случае покупая их благосклонность кругленькими «отлами» в зачетных листах. Он и в этот-то проклятый Центр Геронтологии согласился лечь лишь потому, что все еще надеялся повернуть время вспять… Иногда я думаю - как все-таки странно, что мой Влад, истинный «профи», квалифицированный медик и великолепный психолог-клиницист, мог так легко дать Смерти себя провести.

2