— «Я уже не помню. Я и что было вчера не помню. Знаете, эти еврейчики часто вообще обходились без слов. Как птички, причем даже не щебетали. И вот что я вам скажу: они никогда меня не били. И чистоплюи. Чистое нижнее белье. Чистые воротнички. Они бы не посмели прийти ко мне даже с засморканным платком в брюках. Нет, только с чистеньким. Разумеется, каждого клиента я сначала мыла. Или хотя бы обтирала мокрой тряпкой. Я ведь и сама была чистоплотная. Но с этими еврейчиками это было лишним. Всегда чистые и неизменно вежливые. Видит бог, даже по заду меня ни разу не шлепнули. Даже в постели вели себя как пай-мальчики».
— Но не запомнилось ли ей чего-нибудь, что было бы связано только с Кафкой? Я прибыл сюда, в Прагу, я приехал к ней вовсе не затем, чтобы выслушивать комплименты хорошим манерам каких-то еврейчиков!
В ответ она берет паузу на размышления. Или, скорее всего, вообще ни о чем не думает.
Просто сидит, притворяясь мертвой. Заранее репетируя уже близкую смерть.
— «Да, знаете ли, ничего особенного в нем не было. Но я не хочу сказать, что он был невежлив. Все они были вежливые».
Я обращаюсь к Эрби (больше не притворяясь, будто принимаю его за какого-то чеха по имени X.):
— Что ж, Эрб, ума не приложу, о чем еще ее спрашивать. Меня бы не удивило, спутай она Кафку с каким-нибудь другим клиентом.
— Ум у нее острый как бритва, — отвечает он.
— И все же до Макса Брода ей как мемуаристке далековато.
Старая проститутка, почуяв, должно быть, что я уже сыт ею по горло, вновь подает голос.
— Она интересуется, не захочется ли вам осмотреть ее пелотку?
— А с какой стати?
— Я могу спросить ее и об этом.
— Да уж, спроси.
Ева (ибо так, по словам Эрби, зовут эту особу) отвечает довольно пространно.
— Она предполагает, что это может представлять для вас определенный литературный интерес. Людям вроде вас, ранее посетившим ее из — за Кафки, всякий раз хотелось; и если их верительные грамоты были достаточно весомыми, она им ее показывала. Она говорит, что, поскольку вы пришли сюда по моей рекомендации, вам она покажет с особенным удовольствием.
— А мне казалось, она у него только отсасывала. Ну и какой интерес при таком раскладе может для меня представлять ее пелотка? Тебе ведь известно, Эрби, я путешествую с дамой.
Очередной обмен репликами на чешском.
— Она признает, что ей самой неизвестно, чего они там ищут. Но, говорит, я благодарна малышу Францу за то, что он помогает мне сшибать небольшую денежку. Кроме того, ей льстит, что к ней приходят такие ученые и важные люди. Но, разумеется, если вам это совершенно не любопытно…
Черт побери, думаю, а почему бы и нет? Зачем погружаться в разверстую бездну Европы, если не ради такого зрелища? Зачем тогда вообще родиться на свет?
— Студенты-филологи, раз и навсегда забудьте о брезгливости! В то, что вы изучаете, необходимо зарыться лицом! В него нужно ткнуться носом! В белом фраке верхом на белом коне такого не делают.
Мне предлагают выложить еще пять долларов США.
— Кафковедение, — говорю я, — тут, у вас, доходное дела.
— Во-первых, учитывая род ваших занятий, вы всегда сможете указать эти деньги в налоговой декларации в графе «Издержки». Во-вторых, при помощи жалкой пятерки вы наносите мощный удар делу построения коммунизма в этой стране. Ведь Ева — одна из последних частных предпринимательниц во всей Праге. В-третьих, вы тратите деньги на нашего великого писателя, а значит, поддерживаете тем самым его томящихся под тоталитарным цензурным гнетом коллег. И наконец, но не в последнюю очередь, вспомните о том, сколько денег ушло у вас на визиты к доктору Клингеру. И где, спрашивается, вы израсходуете их с большей пользой?
— Прошу прощения. Мне не совсем ясно, о какой пользе речь.
— Речь о вашем счастье. Нам хочется единственно того, чтобы вы были счастливы, чтобы вы, дорогой Дэвид, стали наконец самим собой. Слишком уж долго и слишком страстно вы от себя отрекаетесь.
Подагрические пальцы почти не слушаются Еву, тем не менее она тянет вверх подол, пока он не собирается складками на коленях. И все же Эрби вынужден прийти ей на помощь: обвив ее одной рукой за талию, другой он спускает с бедер старушечье трико. Я, пусть и нехотя, тоже участвую в операции «Заголение», придерживая на месте кресло-качалку.
Складчатый, с младенческой кожей живот, иссохшие ноги и, как ни странно, черный треугольник срамных волос, словно бы наклеенный, как накладные усы. Я даже усомнился в их подлинности.
— Она интересуется, не угодно ли господину потрогать, — говорит Эрби.
— И сколько она за это просит?
Эрби переводит старухе мои слова.
— Это даром.
— Спасибо, не надо.
И вновь она уверяет господина в том, что это не будет стоить ему ни цента. И вновь господин со всей учтивостью отклоняет любезное предложение.
Теперь Ева улыбается, в раскрытом рту шевелится огненно-красный язык. Как у Рильке: «Вкус апельсина спляшите!»[37]
— Эрби, что она сказала?
— Не думаю, что это имеет смысл повторять, особенно вам.
— Нет, Эрби, переводи! Я хочу услышать!