С Леопольдом Феоктистовичем Тыном Жупанский был знаком еще со времен далекой юности. Тын преподавал историю античной литературы, прекрасно знал латынь и древнегреческий. Любовь к древним языкам он перенес и на старославянский язык, который считал близким древнегреческому по благозвучию и выразительности. «Без старославянизмов, — бывало, уверял он Жупанского, — невозможно перевести ни Гомера, ни Эсхила, ни Горация и вообще — никого из великих древних». Отказ от книжного славянского языка Тын гневно называл расправой над родной культурой, предпринятой в угоду Ватикану.
Слушая подобные речи, Станислав Владимирович снисходительно улыбался и молчал. Другие были не столь терпимы. Кое-кто не на шутку обижался на Тына, готов был наброситься с кулаками. Но Леопольд Феоктистович, добряк из добряков, никогда не сердился, даже когда его вульгарно поносили. Так за Тыном закрепилась репутация чудака.
В сорок втором году у соседа умерла жена. В горе, как говорят, все люди равны, горе сближает. Жупанский чуть ли не каждый день заходил к соседу в гости. Потом и Леопольд Феоктистович стал подниматься к соседу. Обнаружилось, что оба до безумия любят старину. Эти пристрастия их окончательно сдружили.
Была у доцента еще одна привычка, роднившая его с профессором: Леопольд Феоктистович считал непременным правилом никогда не спешить с выводами, ответами, даже в тех случаях, когда его поторапливали. Жупанский тоже терпеть не мог поверхностного, небрежного отношения к делу.
Детей у Тына не было. Домашним хозяйством занимались старенькая сестра и какая-то дальняя родственница-сирота. Обе они редко выходили из квартиры, находя постоянную работу в бесконечных натираниях пола, чистке посуды, вязании всевозможных кружев, теплых носков и рукавиц. Собственно, этот домашний промысел и помог семье Тына спастись от голода в годы гитлеровской оккупации. Леопольд Феоктистович и сейчас избегал шумных компаний. Свой досуг он проводил уединенно: за перечитыванием произведений древнегреческих, древнеримских и славянских авторов. На этот раз Станислав Владимирович застал соседа за томом Тита Ливия.
— Читаешь? — спросил он, останавливаясь в дверях просторной комнаты.
— В этом теперь вся моя радость... Прошу садиться, Станислав.
Леопольд Феоктистович был значительно ниже Жупанского и потому не любил разговаривать стоя, чтобы не ощущать «неравенства». Хотя и у него были свои преимущества — смолисто-черная шевелюра и зычный голос.
Станислав Владимирович сел на диван, смежил глаза.
— Устал я очень, Леопольд... Кажется, никогда еще не чувствовал себя так скверно, как нынешней осенью.
Тын не ответил.
— Я порой завидую тебе, Леопольд, — ты ко всему относишься как стоик. А я... — Станислав Владимирович беспомощно развел руками... — А меня раздражает всякая мелочь.
Хозяин сдержанно улыбнулся.
— Ты ведь знаешь, Станислав, я на все смотрю с высоты вечности. Какой смысл в том, что я буду волноваться, принимать близко к сердцу, выучил студент заданный материал или не выучил. От этого мировая история не изменится. Каждый студент учится для себя, а не для меня. Нравится человеку по нескольку раз перечитывать Горация, пускай читает. А если человека привлекает футбол, зачем его принуждать? Пусть становится футболистом. В Бразилии, например, талантливых футболистов уважают и знают лучше, чем президентов.
Кажется, эти несколько фраз исчерпали весь заряд желаний Леопольда Феоктистовича говорить. Он вздохнул, подчеркнуто умолк.
— А если человеку ничего не хочется делать, как тогда быть?
Тын молчал.
— Не могу я так, Леопольд, — после минутной паузы признался Жупанский, нисколько не удивляясь поведению хозяина. — Когда мои студенты проваливаются на экзаменах, я, по всей вероятности, волнуюсь больше, чем они. У меня тогда такое ощущение, будто я самому себе ставлю двойку.
Тын улыбнулся, но снова промолчал.
— В такие минуты меня подмывает вскочить со стула, закричать, пристыдить лентяя.
Тын еле заметно кивнул головой.
— Как можно равнодушно относиться к знаниям, которые тебе преподносятся? И притом за эти знания еще и стипендии платят!
— А почему я должен волноваться за лентяя или бездарь? — спросил хозяин. — Стремящийся к знаниям у меня всегда найдет поддержку. Таким я не отказываю. Я готов с ними сидеть по нескольку часов на консультациях, раскрывать перед ними все величие античной культуры, античной мудрости. Но на равнодушие я предпочитаю отвечать только равнодушием. Лентяям и бездари я спокойно ставлю двойки, а если деканат протестует, я, конечно, подчиняюсь, но виноватым себя не считаю. Я так и говорю: «Вам нужны оценки, пожалуйста! Но эта оценка не отражает знания». Трудолюбие человеку необходимо прививать с детства, до десяти лет, а не тогда, когда он уже стал взрослым, научился находить себе утешение в пиве или вине.