М.: Правильно распространяется, фит. Барокко — это и архитектура, фит, и живопись, фит, и мода, фит, и литература, фит. Как ты этого не можешь понять? Ты почитай Триммельсгаузена, фит, Кальдерона, фит, Марино, фит, или хотя бы русских Полоцкого, Прокоповича, фит, и тогда поймешь. Аллегория, иллюзия, сон, фит, — вот что такое барокко в литературе, фит.
Д.: Антонович дорогой, но как, все-таки, правильнее трактовать барокко — это стиль или, все же, эпоха в искусстве?
М.: О, боже мой, фит, это же пареная репа, фит: барокко — это стиль, фит, и одновременно это эпоха, фит.
Я сидел как на угольях. Трудно сказать, стали ли для Пановой достоянием гласности доносившиеся непарламентские выражения, но ухаживавшая за ней женщина неожиданно перекатила коляску в противоположную часть небольшого парка — она-то, наверняка, слышала ядреные монологи Морозова.
Кстати, последняя реплика Александра Антоновича врезалась в память автору особенно прочно. Памятуя наш рассказ, некоторые мои друзья до сих пор, чтобы подчеркнуть сходство или тождественность чего-то, иногда восклицают: «Боже мой, да это же стиль и эпоха, фит — как ты этого не понимаешь, фит».
<p><strong><emphasis>3.</emphasis> «БАРИ АХО РЖАК» ИЛИ ПРИЯТНОГО АППЕТИТА!</strong></p>По мнению профессора педагогики Заирбек Клены Сергеевны, едва ли не наиболее узнаваемым лицом Герценовского института во второй половине XX века почитался некий ...дядя Сеня— тщедушный прибуфетный продавец пирожков, метр с кепкой, с явными признаками юродства на лице. Он, якобы, состоял в преступном сговоре с городскими гастроэнтерологами, поставляя тем, как по конвейеру, студентов-язвенников со всех факультетов.
Эта оригинальная мысль была бы более креативной, действуй дядя Сеня в свободном рыночном пространстве, поскольку, кроме головной боли, советские эскулапы в те времена не могли извлечь абсолютно никакой выгоды из студенческих пирожков, многократно обжаривавшихся в неиссякаемой маргариновой среде. (Это теперь продвинутым кулинарам ясно, что коварство маргарина обязано высокому содержанию трансжиров, для переработки которых человеческий организм просто не имеет в своем арсенале необходимых ферментов, а в те времена на таких пирожках выросло не одно поколение советских студентов-язвенников).
В действительности же наиболее узнаваемой фигурой в те, уже далекие годы состоял совсем другой человек. Он был неформатен и не влезал ни в какие рамки, но его популярность среди студенческой братии, можно сказать, зашкаливала. Того же ректора учебного заведения Боборыкина многие студенты знать не знали ни в лицо, ни по имени, директора же студенческого клуба Андроника Асатуровича Ахаяна (или попросту: Андрея Андреича) узнавал практически каждый. Кинозвездой и секс-символом, вроде Делона, он, конечно же, не выглядел, скорее наоборот — ростом и торсом не вышел, одевался небрежно, да и брился-то не каждое утро. И, тем не менее, этот удивительный человек стал известен не одному поколению студентов-герценовцев.
Чем он брал, спросите? Уж, конечно, не тем, что рекомендацию в партию ему давал сам Фадеев, что он еще в середине 20-х годов стал членом Ассоциации пролетарских писателей на Северном Кавказе (кажется в Армавире), что был заслуженным работником культуры РСФСР и т. д. Об этих вещах он никогда не распространялся, равно как и о том, что его зарплата, как директора, составляла где-то 75 целковых в месяц (поскольку штатное расписание института вообще не предполагало подобной должности), и основным добытчиком в семье была жена — Тамара Константиновна Ахаян (Штольц) — доцент, а затем известный профессор-педагог. Скромнейший из скромнейших, он был из тех, кто грезил ...пионерским счастьем и пролетарской дружбой.
