Вокруг посмеиваются, я начинаю краснеть. Сжав на мгновенье губы, произношу:
– Мне кажется, как и в принципе во всем творчестве автора, этот роман повествует нам не столько о том, как человек живет, сколько о том, как он умирает.
Ловлю внимательный взгляд Гордеева и сбиваюсь.
– Продолжайте, Завьялова, – вроде ободряюще, но при этом как будто насмешливо, говорит он.
– Весь этот уход героя от реальности, погружение его в свой мир, выстроенный на защите от любых бед… Когда в финале герой погибает, его смерть кажется такой нелепой и при этом максимально сосредотачивает все высказанные мысли книги. Смерть – своеобразный уход от реальности, который наконец состоялся.
Замолкаю, чувствуя, как от волнения горят щеки. Не люблю выступать на людях, а сейчас такое ощущение, что я оказалась на сцене.
– Интересная точка зрения, – говорит Гордеев, – спасибо, Завьялова. Кто-нибудь еще поделится своими мыслями?
Фокус внимания смещается с меня на остальных, я выдыхаю. И чего так разволновалась? Я ведь читала книгу и критику. Наверное, потому, что высказала именно свою точку зрения, и было интересно посмотреть, как на нее отреагирует Гордеев.
За пару я получаю отлично. Конечно, оценки у нас по сути условные, но все равно приятно.
Гордеев отпускает нас за пару минут до звонка, добавляя:
– Завьялова, задержитесь.
Застываю, часто моргая. Ловлю на себе взгляды, Карина смотрит недружелюбно. Напрягаюсь, потому что не вижу причины для такой задержки. Собрав вещи, жду, пока все уйдут. Когда за последней девушкой закрывается дверь, подхожу к первой парте и замираю, держа в руках лямки рюкзака. Гордеев поднимается, складывая руки на груди, присаживается на край своего стола, разглядывая меня.
– Я правильно понимаю, что вы собираетесь поехать с нами на выходные на Оку? – спрашивает вдруг, я снова теряюсь. Что-то меня смущают интонации, с которыми произнесен данный вопрос.
– Ну… да, – произношу в итоге, – вы же не против, так? Марина сказала, что вы не против, – на всякий случай быстро добавляю, потому что Роман Андреевич явно недоволен.
– До вчерашнего вечера я даже не догадывался, что это будете вы, да еще и эти ваши друзья.
Растерянно хлопаю глазами.
– То есть как… – начинаю бормотать, теребя лямки. – Марина сказала, что вы не против.
Морщусь – повторяю одно и то же.
– Скажите, Завьялова, а что вас побудило согласиться? Я не замечал, что вы с моей дочерью такие уж близкие подруги.
Я молчу. Прокручиваю в голове варианты ответов, и они все кажутся какими-то глупыми. Сейчас я и сама не понимаю, почему согласилась.
– Я просто подумала, что отправлять с вами ребят – не самая лучшая идея, – произношу в итоге. – Вдруг вы не поладите.
Роман Андреевич пару секунд рассматривает меня в удивлении, потом усмехается, качая головой.
– Естественно, мы не поладим, Завьялова. А вы, значит, планировали их прикрывать грудью?
Я почему-то обхватываю себя за плечи. Мужчина скользит по мне быстрым взглядом и снова возвращается к лицу.
– Так что, Завьялова?
– Я могу не ехать, если вам настолько претит мое присутствие, – выдаю зло, – мне просто не хотелось, чтобы произошел конфликт. Я могу идти?
Не дожидаясь ответа, делаю шаг в сторону двери.
– Я вас не отпускал, – слышу в спину, закрыв глаза, выдыхаю. Так, только спокойствие.
– Что еще? – спрашиваю, повернувшись. Гордеев как раз берет в руки свою записную книжку и смартфон.
– Можете ехать с нами, я не против, – говорит, проходя мимо меня к двери. Покидает аудиторию, а я так и стою, открыв рот. Вот что это сейчас было?
До конца учебного дня пребываю в подвешенном состоянии. То хочу позвонить Марине и отказаться от поездки, то поехать назло Гордееву, который тут учинил мне разговор по душам с непонятной целью. Хотел показать, что на самом деле не горит желанием, чтобы я ехала? И уступает только ради дочери? Ну спасибо, показал. Так и хочется поехать и что-нибудь отчудить такое, чтобы он злился, пыхтел и ничего не мог сделать.
Короче, я так и не решила, что делать, а после учебы стало не до того: нужно было подготовиться к ужину с отцом.
Честно сказать, мы виделись-то с момента начала маминой болезни всего несколько раз. И дочерью для него я стала только пять месяцев назад, когда, можно сказать, не то что пришла знакомиться – свалилась на голову просить денег на лечение матери.
Каждый раз при входе в этот дом, испытываю неловкость. Вроде как прихожу в чужую семью, вторгаюсь в нее, хотя меня и позвали. После смерти мамы отец вознамерился наладить со мной общение. Это затруднительно для нас обоих, но он, кажется, старается. А я вот нет, но обещала маме, потому и стою перед домофоном, набирая нужный номер квартиры.
– Это Аля, – произношу, услышав отцов голос.
– Заходи.
Тяну на себя тяжелую дверь, поздоровавшись с консьержем, иду в сторону лифта. Папа живет в старом городе, в сталинских домах с высокими потолками и лепниной. Таких в городе немного, и квартиры в них стоят дорого. Отец получил ее от своего отца, ученого, работавшего над серьезным государственным проектом.
