«Этот юноша, я хорошо помню, смог произвести на многих из нас впечатление. Несмотря на то, что на Крекере было тогда просто ну очень-очень темно, наверное, не светлее, чем в кротовой норе. Он умудрился остаться настолько бледным, что от него шла люминесценция. За его важность и постоянное общение с профессорами мы прозвали его Балдой. Но был один эпизод, который потом надолго связал нас дружбой. Во-первых, мы с ним сразу почуяли какое-то сходство: он любил, чтобы всю работу за него делал робот, я – только начинала любить. И, конечно, очень много было таких рябят, которые только прибыли с Земли и их очень жутко начинало ломать работать. Но в один день во время сборки минерального материала мне было действительно тяжелее всех. Видимо, я совсем была не готова. Мы шли назад в море плавающих в воздухе мешков в поле искусственной гравитации, которое создавал орбитальный лагерь. И все мешки сплошь набиты тяжеленными камнями, которые боты собирали за нас весь день. Мне было мучительно легко… И я знаю, что будь другой челодрон, он бы этого не заметил, но тут Балда достал пульт, который доверял ему начальник экспедиции, и отключил поле для мешков надо мной. Мешки свалились мне прямо на шею, я сломала ногу, и потом ещё грыжа была… но как же я благодарна ему именно за тот момент, когда они сверху упали, за этот живительный глоток труда, Бот мой, за этот мышечный резонанс – я без него бы вообще могла бессмертной остаться! После этого я намного чётче отсканировала, кто он такой. Это помогло меньше работать.»