Говоря это, он вёл её по длинному коридору. Если бы не въедливый запах, который, казалось, проникал через поры, коридор мог принадлежать обычной больнице. Открылась дверь, и они оказались в небольшом помещении с креслами и стареньким работающим телевизором. Шла запись матча по футболу. Стоящий в центре кожаный диван, выглядел так, словно на нём только что спали. Возможно, так оно и было. Её собеседник подошёл к вешалке, прибитой прямо к стене и, сняв куртку, повернулся к ней.
То, что Лана увидела, лишило её дара речи. Она всю жизнь прожила с осознаем того, что отличается от других. И те другие, своими взглядами и словами, ей только помогали в этом убедиться. И вот она столкнулась с человеком, который намеренно хотел быть особенным. Не таким, как все!
Открытые участки тела Германа Ли были полностью покрыты татуировками: лицо, руки, шея, даже уши, в мочках которых были вставлены круглые, чёрные диски, так распространённые в последнее время среди молодёжи. Их названия она не знала. Остальное скрывала светло-зелёная форма работника морга. Эти цветные картинки, иероглифы, надписи были, казалось, повсюду, не оставляя даже намёка на то, что когда-то там была чистая кожа. Этот человек сделал из своего тела нечто невообразимое. Шедевр! Профессиональная рука тату-мастера набила на коже то, что можно было разобрать, лишь приглядевшись. Каждый символ словно жил своей жизнью. Тёмно-синие змеи опутывали спиралью оба предплечья и их блестящие тела, словно живые, плавно скользили, зарываясь головами в раскрытые мужские ладони. Надписи на руках были, скорее всего, на латыни — почему-то их особенно ценили любители татуировок. Лицо в разводах, которые терялись под светлым ёжиком волос. Он словно живое полотно для фантазий неизвестного художника!
— Я вас шокировал?
— Немного.
Он рассмеялся приятным смехом, и Лана увидела зубы розового оттенка.
— Я уже привык к тому, что люди испытывают шок при виде меня. Но поверьте, это не моя прихоть. Это необходимость... — он указал ей на диван. — Присаживайтесь.
Лана села и непонимающе взглянула на него, ожидая продолжения.
— Я болен. У меня порфирия, — сказал Герман Ли.
— Я не знаю, что это.
— Я не могу переносить солнечные лучи, моя кожа слишком чувствительна и покрывается язвами при контакте с ультрафиолетом, поэтому я живу и работаю по ночам. Мне так удобнее. Да и пугать своим видом здесь некого, если не считать трупов и других санитаров. Но они привыкли — у каждого своих тараканов в голове хватает. Боитесь?
— Не знаю, — честно ответила Лана, которой всё больше нравился этот необычный человек. Она понимала его. — А стоит бояться?
— Живых да, но не мёртвых. В нашем мире только живой может причинить вред, мёртвые же хотят только одного — покоя.
— А татуировки?
— Чтобы скрыть шрамы. То ещё зрелище! Хотя язвы в основном появляются на руках и лице, я, как и многие не смог вовремя остановиться. После первой татушки я снова пошёл к мастеру, потом ещё и ещё. И вот я зависимый человек! — он развёл руки в стороны, растягивая губы в улыбке.
— Понятно. И как окружающие относятся к тому, что видят?
— С интересом. Их не столько занимают картинки, сколько вопрос: Какое количество боли я вытерпел?
— Неужели оно того стоит?
— О, да!
— И вам никогда не хотелось избавиться хотя бы от одной?
— Это довольно болезненная процедура, к тому же после неё остаётся шрам. А мне и так своих хватает. Так что, если мне надоедает, я просто наношу поверх новую. Такое тело — это всё же лучше, чем видеть во взглядах неприязнь, граничащую с отвращением. Словно в том, что я болен, есть моя вина.
Лана почувствовала себя полной дурой. Просто сидела и открыто пялилась на этого молодого человека с неизлечимой болезнью, который не смирился с тем, что будет выглядеть отталкивающе, и создал из своего тела нечто. Он справился со своими страхами, она же упрятала их подальше.
— Так о чём вы хотели со мной поговорить?
Лана глубоко вздохнула и выпалила:
— О ваших родителях.
В тот же момент она ощутила перемену, произошедшую с Ли после её слов. Он напрягся, из милого санитара превращаясь в жёсткого мужчину, который не откроется перед какой-то незнакомкой.
— Чёрт бы вас всех побрал! Проваливайте, — голос его был под стать лицу.
— Выслушайте меня...
— Нет!
— Неужели вы не хотите разобраться в том, что случилось с вашими родителями?
— Я и так знаю, что с ними случилось.
Он уже открыл дверь комнаты, ожидая, когда она уберётся.
— Послушайте, Герман, мне очень нужно выяснить, что произошло в тот день, — сказала она, поднимаясь и следуя за человеком, целенаправленно шедшим к выходу.
— В тот день пропал мой брат.
Из-за того, что он резко остановился, Лана налетела на него сзади, но тут же поспешила сделать шаг назад.
— Николас... Николас Берсон ваш брат? — спросил он оборачиваясь.
— Да. Вы о нём слышали?
Он молчал. Так и не получив ответ, Лана продолжила:
— Он пропал именно в тот день, когда разбились ваши родители.
— Они здесь ни при чём.
Лану поразила его уверенность.
