Пальцы Рассела парят над цепочкой. Интересно, заметно ли, как меня трясет?.. Я киваю. Он быстро расстегивает цепочку и кладет ее на стол, а я пытаюсь натянуть футболку здоровой рукой, прикрывая сломанной грудь. Непрошеные воспоминания о сегодняшнем дне вызывают смешки.
– Что такое? – спрашивает Рассел, упорно глядя в окно.
– Сегодня в сауне я видела совершенно голую Торренс! Честное слово, не ханжа, однако не рассчитывала увидеть свою начальницу голой.
– Да уж, денек у тебя выдался не из легких! – широко улыбается Рассел.
– Уж поверь мне: то, чем мы сейчас занимаемся, – ерунда по сравнению с необходимостью раздеваться перед лучшим метеорологом Сиэтла!
Убираю руку с груди, чтобы надеть второй рукав.
– Я не смотрю, честное слово! – предупреждает Рассел, и его хрипловатый голос странным образом звучит одновременно и далеко, и очень близко.
Мне уже не до веселья. Разрешила бы Расселу смотреть, да на самом деле хочу не взглядов, а прикосновений – его пальцы сказали бы все, что нужно. Я сжимаю бедра и судорожно вздыхаю. Похоже, с либидо на самом деле все в порядке.
Остается снять джинсы. Расстегивая их, Рассел случайно касается моего живота, и я вздрагиваю.
– Прости! Я нечаянно! – отшатывается Рассел.
– Ничего-ничего, все нормально, продолжай. Мне просто щекотно.
– Буду осторожнее.
Обещанная осторожность оборачивается для меня пыткой: он продевает пальцы в шлевки и медленно спускает штанины вниз, ведя ладонями по бедрам. А потом все заканчивается, и я жалею, что на мне так мало было надето.
– Спасибо!
Хочется его обнять, но обниматься одной рукой я еще не приспособилась, поэтому придвигаюсь ближе и кладу голову ему на грудь. Словно угадав, Рассел обнимает меня – сначала неуверенно, а потом притягивает к себе, и становится так уютно, что я заснула бы, не лихорадь меня от возбуждения. Он размеренно гладит меня по спине, а я закрываю глаза и представляю, как он прикасался бы к другим местам. К нижней губе. К внутренней стороне запястья. К родинке на левом бедре.
Я глубоко вдыхаю приятный цитрусово-кедровый запах и отступаю на нетвердых ногах.
– Спасибо!
– Не за что. – Рассел вновь покраснел и не смотрит мне в глаза. – Подать тебе шорты?..
Я опускаю взгляд. О боже!.. Я обнимала его в одной футболке и трусах!.. Почему никто не предупреждает, что одно из побочных действий обезболивающих – острая сексуальная озабоченность?..
– Было бы здорово… – хрипло откликаюсь я. Может, все-таки стоило надеть на голову ведерко для льда?
Неловко натянув шорты, ложусь и пытаюсь выровнять дыхание. Рассел осторожно присаживается на краешек кровати. Проклятая сдержанность!
– Рассел! Ты только что меня раздел! Можешь вообще лечь, если хочешь.
Слегка улыбнувшись, он укладывается рядом со мной, вытягивает ноги и тяжело вздыхает, словно мы занимались аэробикой, а не переодеванием. Черт побери, это самый сексуальный звук, какой я слышала за последние несколько месяцев!..
Я очень устала, однако Рассел сегодня был со мной откровенен, и надо ответить ему взаимностью.
– У меня с отношениями тоже все сложно. Я вообще-то собиралась в этом году выйти замуж. Сейчас вовсю планировала бы свадьбу, выбирала кейтеринг, музыкантов и шрифт для приглашений.
– Мне кажется или ты рада, что этого не случилось?
– Я правда рада. Мы только начали планировать, а его родители уже принялись давить на нас насчет детей. Расстались мы, конечно, не из-за них, но это тоже повлияло.
– А ты хочешь детей? – интересуется Рассел.
Обычно на такие вопросы я закатываю глаза, хотя большинство людей их даже не задает, а по умолчанию считает, что родить – моя обязанность. Для них нет вопроса «хочешь ли?», только «когда?».
– Хочу – когда-нибудь в будущем. Много времени провожу с детьми брата и очень их люблю. Да только дело было не в детях. Я не могла себе представить саму свадьбу, ничего не могла решить – наверное, потому что нам вообще не следовало жениться. Конечно, свадьба в любом случае – дело непростое, но…
– Когда ее желаешь, легче справиться.
Я разворачиваюсь к Расселу, подперев голову здоровой рукой.
– Вот именно. Мой бывший неплохой человек, просто я для него оказалась недостаточно «настоящей». – Я подчеркиваю последнее слово, как будто беру его в кавычки, и сама удивляюсь, насколько легко мне далось это признание. – Заявил, что я все время слишком жизнерадостная, как на экране. По-моему, бестактно попрекать меня моей же работой!
– В каком смысле «слишком жизнерадостная»?
– Притворяюсь, скрываю отрицательные эмоции, потому что… – Я обрываю себя. Не хочется говорить о матери, особенно учитывая, что послезавтра у нас назначена встреча. «Мы для них слишком сложные», – звучит в голове ее голос.
Когда приходят воспоминания о матери, я обычно натягиваю улыбку и проговариваю какую-нибудь позитивную аффирмацию, но не в этот раз – ведь пытаюсь объяснить, почему Гаррисон захотел расстаться. Я закрыла мрачные мысли в темном чулане, куда никого не впускаю, однако для Рассела готова приоткрыть дверь – совсем чуть-чуть и только на сегодня.
