Между тем, увлекшись практической отработкой своей идеи, я безнадежно запустил учебу (впрочем, к тому времени психологическая наука перестала меня интересовать, поскольку я видел в ней лишь стремление маскировать умными словесами полное отсутствие практической пользы) и на очередной экзаменационной сессии был с позором изгнан из альма-матер.
В следующие три года я поменял множество мест работы. Кем я только ни побывал!.. Иногда меня спасала справка о неполном высшем образовании, великодушно выданная на прощание в деканатом, и тогда я устраивался в очередную «фирму» — чаще всего, рекламную или промоутерскую — откуда либо уходил сам, либо меня вышибали с треском. «За полную профнепригодность»…
Это была какая-то даже не черная, а мутно-грязная полоса в моей жизни. Я научился пить не закусывая и не пьянея с кем попало и где попало, я познал все так называемые прелести современной жизни, я опустился на самое дно общества и привык к мысли о том, что у меня никогда ничего не будет — ни денег, ни счастья, ни власти над людьми.
Наверное, так я и сгинул бы окончательно, раздавленный тяжким крестом искателя чуда, если бы однажды не случилось нечто такое, что заставило меня забыть о всех неудачах и вновь вернуться к своей давней затее.
Мне казалось, что Синичка мне не поверит, приняв мои слова за тупую шутку или попытку ее заинтересовать (собственно говоря, так оно и было), но вместо того, чтобы сказать что-нибудь вроде: «Это не смешно» или «Вы сами-то себе верите?», она вдруг взмахивает своими пушистыми ресницами и на полном серьезе осведомляется:
— Для чего?
— В смысле? — не понимаю я.
— Вы только что заявили, что программируете людей, — поясняет она. — Вот мне и интересно знать, для
А она не так проста, как я думал. Хотя вовсе не похожа на интеллектуалку. Можно подумать, что она меня старше лет на десять, а не наоборот.
Ну и что теперь? Выложить ей всю правду о себе? Или начать отшучиваться, притворяться дураком и врать, врать, врать?.. Боже, какой я идиот: сам себя загнал в тупик!
— Послушайте, — фальшиво-бодрым тоном воскликаю я, — а не пойти ли нам искупаться? А то ведь поджаримся на этом солнце, как два бифштекса!.. В конце концов, на пляже люди обычно купаются и отдыхают, а не ведут умные беседы!..
Она на секунду задерживает на мне свой странный взгляд, а потом отворачивается. Словно ее внезапно заинтересовало, как неподалеку компания исключительно мускулистых парней играет в волейбол.
— Извините, но я не могу, — роняет она, не поворачивая головы. — Конечно, вы-то идите, купайтесь, а я… Я лучше посижу здесь.
— Но почему? Обещаю: исключительно для вас вода будет великолепная!
— Я знаю, — доверчиво улыбаясь, сообщает она. — Только я… Мне нельзя…
— Что: не взяли с собой купальник? — все тем же дурацки-развязным тоном спрашиваю я.
— Нет-нет, — качает она головой. — Дело не в купальнике…
— А что же тогда? Не умеете плавать?
— Да нет, умею. Точнее — умела. Раньше… давным-давно… А теперь мне остается только сидеть на берегу и смотреть, как купаются другие.
— Но почему?
Она не удивляется моей настырности. И не возмущается той беспардонностью, с которой я влезаю в ее жизнь, как клещ в тело жертвы, чтобы сосать из нее кровь.
Она просто быстро поднимает широкую штанину своих кремовых брюк почти до бедра и тут же опускает ее.
Десять миллисекунд, не больше.
Но мне их хватает, чтобы испытать глубокий эстетический шок. Ее нога почти по всей длине изъедена жуткими шрамами — по-моему, еще не до конца зажившими. Это не та женская ножка, которую следовало бы демонстрировать на подиуме. Скорее, это конечность скелета, слегка прикрытая плотью и желто-багровой кожей. Палка, изъеденная древесными червями. Ходуля. Инструмент для ходьбы.
Странно. Зефир мне про это ничего не говорил. Хотя о специфике клиентов меня следует информировать.
— Простите, — искренне говорю я, — но я не знал…
— О, ничего-ничего, — откликается Синичка, изо всех сил стараясь улыбнуться. — Только не жалейте меня, ладно?
— И в мыслях не было, — подхватываю я. — И вообще, я не понял, с чего это вдруг вы решили доказать мне, что у вас на ногах не растет шерсть…
Она, наконец, опять улыбается.
— А вы — ничего, — констатирует она. — Хотя — извините, конечно, — но я поначалу приняла вас за очередного киллера…
Однажды вечером я возвращался домой в состоянии полного отупения. В то время я подрабатывал в качестве так называемой «ходячей рекламы». Наверное, многие видели возле различных торговых или увеселительных заведений человека, представляющего собой подобие двустороннего бутерброда, в котором роль ветчины или колбасы выполняют фанерные плакаты с хвалебными лозунгами в адрес заказчика.
