В последнее время картина происходящего немного прояснилась, и очередная иллюзия растаяла в моём сознании, как сосулька под лучами весеннего солнца. Моя искренняя привязанность к князю была обусловлена тем, что подсознательно я, общаясь с ним, представлял своего дедушку. Но со временем я понял, что кроме внешности, мимики и любви к физическому труду у них с дедом абсолютно ничего общего: Илья Фосфорин был довольно мягким и бесконфликтным человеком, который никогда и никому не навязывал своего мнения. Да и отец, Пётр Ильич, несмотря на импульсивность, всё же давал нам в детстве достаточно свободы и мало вмешивался в наши дела, занимаясь по большей части исследованиями: они с мамой тогда были увлечены переводом с греческого каких-то византийских рукописей, которые были интересны с точки зрения истории и философии.
Здесь же я столкнулся с полной противоположностью. Если сравнивать со всеми моими родственниками, то князь Пётр напоминал разве что… меня. Такой же упёртый и вредный. Но не только в характере было дело. Ко всему прочему примешивалась ещё и неуёмная энергия и перфекционизм, такие, с которыми я никогда не сталкивался в своём времени. Таким мог быть только человек определённой эпохи, когда рушилась старая система и создавалась новая. Человек, который начал своё дело и, вопреки всему, доведёт его до конца. Человек, который вызывал своей деятельностью смешанные чувства — одновременно уважение, восхищение, зависть и раздражение. И несмотря на то, что я тоже — дитя переломной эпохи, в моём случае это была перестройка, когда на смену сломанной старой системе пришёл истинный хаос. Потому что не осталось в России людей, которые своей энергией способны рушить старые и создавать новые миры. Лучшие представители были уничтожены революцией, войнами и блокадой, а те, кто остался… Что ж, спасибо, что хоть остались.
Из мрачных раздумий меня вырвал громкий голос кучера, который объявил, что мы на месте. Выйдя из кареты, я увидел перед глазами довольно богатый, но странный дом: вокруг не было ни сада, ни лужайки, лишь кое-как уложенная плитка из красного мрамора, а в окнах — ни занавесок, ни цветов, но зато оконные рамы были позолочены и украшены драгоценными камнями. «Как пафосно и не рационально. Странно, что его до сих пор ещё не ограбили», — подумал я, но вслух ничего не сказал, жестом приказав лакею следовать за мной. На всякий случай.
Я осторожно постучал в дверь. Послышались шаркающие шаги, и вскоре дверь мне открыл тощий растрёпанный парень в лохмотьях. Неужто дворецкий?
— Входите, — буркнул бомж-дворецкий, и я вошёл в дом, с первого же взгляда поразивший меня своим великолепием и вызывающей вульгарностью.
«Ну дворец! Ну хорош: с лебедями, с чучелами! Ох, как я всё это богатство люблю и уважаю! Маловато будет!», — вспомнилась мне цитата из одного известного мультика. От такого нагромождения криво висящих картин, невообразимых скульптур — в основном это были обнажённые фигуры юношей, роскошной мебели, поставленной друг на друга, глаза не просто разбегались, но начинали болеть. Если честно, жилище оперной «примадонны» напоминало скорее гнездо сороки — всё, что блестит, свалено в кучу. Довершали картину разбросанные повсюду дырявые сапоги и башмаки. Мне уже на тот момент было известно, насколько «гениальным» был этот потомственный сапожник. Он брал заказы у всех, но редко возвращал их обратно, чаще всего либо портя, либо просто забывая о них. Это и не удивительно: люди и их интересы не входили в круг ценностей синьора Меркати.
— О, кого я вижу! Ваша наивиртуознейшая светлость! — послышался насмешливый высокий голос с лестницы, ведущей, скорее всего, в спальню.
По лестнице спускался синьор Меркати в каком-то невообразимом костюме, перегруженном бантами и рюшами. Какая-то безвкусная пародия на барокко, честное слово.
— Привет, Сильвио, — без тени улыбки поздоровался я, сжимая в кулаке эфес шпаги — «яждворянин» теперь, как же без неё!
— Что принесло достопочтенного княжеского отпрыска в мою скромную лачугу? — заламывая руки, вопросил Сильвио.
— Не прикидывайся. Ты знаешь, — жёстко ответил я. — Пришёл поговорить с тобой на эту тему.
— Прости, не понимаю? — изобразил удивление певец, но я видел искру лжи в его хитрых глазах.
— Не ври. Что тебе надо от моего отца? — раздражённо спросил я.
— Ах, ты об этом. То же, что и твоему любимому маэстро, — усмехнулся Меркати.
— Доменико — мой маэстро и мой фаворит! — наконец вспылил я. — И я не позволю…
— Не смеши меня, Алессандро, — как-то странно улыбнулся Сильвио. — Я прекрасно знаю, в каком состоянии твой жалкий отросток. Ты не сможешь им удовлетворить своего маэстро. Ты всего лишь жалкая тряпка, о которую вытирают сапоги.
— Думаешь, я обиделся на этот бред? — усмехнулся я, с трудом подавляя вспыхивающий в душе гнев.
— Все знают, кроме тебя, кто сыграет первую скрипку в жизни синьора Кассини. Хотя этот сластолюбивый кретин не достоин внимания со стороны князя. И голос посредственный, и внешностью природа обделила… Подумать только! Итальянец — и с рыжими волосами! Да это же комедия дель арте!
