Почти до полуночи мы втроём сидели в комнате Петра Ивановича, собрав консилиум по поводу поисков сопраниста. Я предложил выехать на набережную прямо сейчас, но князь и Доменика мне не позволили, сказав, что ночью там опасно, а двоих «виртуозов» они терять не хотят. Пётр Иванович принял решение обратиться за помощью к Гольдбергу, чтобы тот отправил на поиски своих людей, хорошо знавших все потаённые уголки Дрездена. Но я всё равно продолжал гнуть свою линию, утверждая, что надо начать поиски чем раньше, тем лучше. Не знаю, до чего бы мы все договорились, если бы в какой-то момент не раздался громкий стук в дверь.
Я бросился к двери и, только успел открыть её, как в нос ударило облако перегара — не иначе, как ядерная смесь водки и пива, далее мой взгляд встретился с «глазами кролика»* и в следующую секунду абсолютно пьяный Стефано рухнул прямо на меня. Альджебри был выше меня ростом и, соответственно, обладал большей массой тела, поэтому я не удержал и тоже повалился на пол со сдавленным криком: «Пётр Иваныч! Караул!»
— Какой ещё «караул»?! — возмущённо гаркнул князь и мгновенно перехватил пребывавшего без сознания Стефано, оттащив и закинув его на диван. — Доброй ночи, синьор Альджебри.
— Надо что-то с ним делать. Совсем крышу на радостях унесло. Так ведь скоро сопьётся, бедняга, — вздохнул я.
Мы с Доменикой хотели было уже разойтись по комнатам, но Пётр Иванович не позволил, приказав ждать, пока этот деятель просохнет и его можно будет вывести из комнаты. Ждать пришлось долго, Пётр Иванович ушёл в нашу комнату переодеваться ко сну, а Доменика тем временем поведала мне следующее:
— Стефано всегда был проблемным мальчиком. Он с детства не отличался крепкими нервами, а в десять лет очень остро и болезненно воспринял потерю матери. Донна Агостина была потрясающей женщиной, для нас было ударом, когда она покинула наш свет. Бедный Стефано, он часами рыдал в моих объятиях, я с силой вырывала острые предметы, которыми он пытался вскрыть себе вены, умоляла маэстро Альджебри не выпускать его на улицу какое-то время, пыталась утешить его как могла, но всё же… я не могла полностью заметить ему мать. В четырнадцать лет он принял необдуманное решение стать кастратом и уговорил Карло последовать его примеру. А теперь до сих пор жалеет о содеянном. Став взрослым, он начал искать утешение в девушках, но находил лишь горечь разочарования…
— Доменика, послушай, он просто ещё не нашёл. Не нашёл свою истинную. Вот, клянусь, он найдёт её. Я не знаю, где и когда, но это обязательно случится.
— Почему ты так думаешь?
— Я почти уверен в том, что у каждого человека на Земле есть своя истинная пара. Иначе, зачем Бог сотворил Еву? Не затем ведь, чтобы она по наивности своей послушалась змея и сорвала запретный плод. Нет, совсем не для этого, а для того, чтобы дарить радость.
— Интересно, кто же истинная пара для дона Пьетро? — со своей фирменной лисьей усмешкой спросила Доменика.
На это вопрос я затруднился ответить, но почему-то вдруг в памяти всплыла песня из начала нулевых: «Одна река была как белый день, другая чёрная как ночь, а волны третьей были пламенем… и три реки впадали в океан…»*
— Доменика, — прошептал я ей на ухо. — Знаешь, ты вернула мне радость, и я благодарю Бога за то, что подарил мне встречу с тобой.
— А для меня радость — это ты, — тихо промурлыкала синьорина Кассини, положив голову мне на плечо.
— Я и сам бы хотел так думать, но в итоге от меня одни только неприятности. Поверь, мне очень горько и больно осознавать, что тебе придётся испытать. Но мы оба поклялись, что сделаем всё возможное, чтобы тебе было хорошо.
— Князь уже сделал мне подарок — постановку оперы на сцене Дрезденского театра. Теперь я обязана достойно исполнить женскую роль в его постели. Но только один раз.
— Любимая, давай не будем пока об этом думать. Может нам удастся вернуться в наше время до того, как нас обвенчают и подвергнут унижению.
Когда Стефано немного привели в чувство, первыми его словами было:
— Я никому не нужен. Выбросьте меня в реку…
На что Доменика ничего не сказала, а лишь присела на край дивана и, гладя по голове, молча утешала его, даря несчастному сопранисту частицу женской ласки и любви. Она обнимала его как младшего брата, а он топил свою горечь в слезах.
Мы так и остались на всю ночь в комнате князя, пытаясь привести в чувство несказанно расстроенного Стефано, Пётр Иванович, не желая слушать бред сопраниста, занял нашу комнату. Как выяснилось наутро, поводом к выходке Стефано послужила неожиданная жестокость со стороны Паолины, которая вследствие очередного гормонального всплеска повысила голос на певца, заявив: «Меня тошнит от тебя и твоего голоса!» Бедняга не нашёл ничего лучше, кроме как пойти и напиться пива и дешёвого шнапса в трактире на берегу Эльбы.
С утра пораньше к нам в номер явился хозяин трактира, он принёс шляпу Стефано и выставил счёт, увидев который, мы просто обалдели. Пётр Иванович поворчал, но оплатил, а затем решил провести назидательную беседу:
