— Значит так. Ответ на письмо с просьбой о позволении вступления в брак князя православного с благородной девицей вероисповедания католического прислан был сего дня к вечеру.
— Нам… позволят? — дрожащим голосом спросил я.
— Святейший Духовный Синод дал согласие.
При этих словах я чуть не задохнулся от радости и даже вскочил с места, дабы обнять дорогого предка, но тот приказал сесть на место:
— Сядь. И слушай дальше. В конце недели в Петербург едем. Представить тебя и невесту твою при дворе, а Степана Ивановича в Академию Наук поступлению посодействовать.
— Как же давно я мечтаю оказаться в родном городе! — воскликнул я.
— Теперь же слушай с особым вниманием, — уже строго сказал Пётр Иванович, и мне не понравилось выражение его лица. — Представлен будешь как юноша пятнадцатилетний, не достигший зрелости. И только попробуй заикнуться о правде. Убью — не помилую.
— То есть… вы предлагаете мне всем врать? — возмутился я. — Но так ведь всё равно узнают, и тогда у нас будут большие проблемы!
— «Проблемы!» Отставить латынь не по делу! — прогремел князь. — Свадьбу сыграем, а после всем объявим, что… я сам оскопил тебя по-пьяни после вашей первой ночи… — при этих словах голос князя дрогнул, похоже, что он, с одной стороны страшно беспокоился за репутацию, но с другой — переживал за меня и Доменику.
— Отличная идея, — с сарказмом ответил я. — Теперь ещё прикидываться нормальным придётся, а затем инсценировать «преступление века». Что ж, я, как всегда, согласен. Но что прикажете делать со Стефано?
— С ним ничего уже не сделаешь. Пусть принимают как есть. Синьор Альджебри — человек приезжий и требования к нему невелики.
Таким образом, двадцатичетырёхлетний программист-кастрат из Питера с лёгкой руки Петра Ивановича стал пятнадцатилетним князем Фосфориным, обученным в Риме и Венеции. Эх, чего только не выдумаешь ради «сохранения лица»! Теперь надо только сказать об этом моим итальянским друзьям, а также сообщить Доменике радостную новость.
Доменика отреагировала на мою восторженную тираду весьма спокойно и лишь смиренно опустила глаза, узнав примерную дату венчания. Бедная Доменика! Моё сердце разрывалось на части, когда я думал о том, что моей возлюбленной после нашей свадьбы придётся принять «подарок» князя, и чувствовал себя затравленным волком, у которого нет выбора. Возлюбленная же моя со всем свойственным ей стоицизмом воспринимала предстоящее действо как вынужденное мучение для достижения высшей цели — исполнения своего предназначения в этом мире. Но даже несмотря на её смирение и принятие неизбежного, я отчаянно желал отсрочить неприятный момент и успеть в полной мере насладиться друг другом во время нашей первой ночи.
По вечерам в усадьбе проводились традиционные чаепития с самоваром, на которые также собиралась вся семья. Зимой мероприятие проходило в большой трапезной зале, а летом, поздней весной и ранней осенью — в беседке с изящными, резными деревянными колоннами, являвшимися одной из лучших работ Петра Ивановича. Таким образом, в понедельник, часов в пять мы всей нашей прибывшей из Италии компанией отправились в беседку, чтобы наконец влиться в светский разговор.
В беседке, помимо знакомых мне уже родственников, я увидел мужчину средних лет, с белой прядью на правом виске, отдалённо напоминающего Петра Ивановича. В отличие от последнего, первый имел более приятную внешность и в целом казался человеком более мягким. Признаться, он чем-то напомнил мне нечто среднее между литературными героями Маниловым и Обломовым, судя по описаниям внешнего вида. Тот факт, что Павел Иванович был не особо похож на старшего брата, унаследовавшего грубоватые прямые черты лица своей матери, объяснялось его не очень-то законным происхождением, по всей видимости, князья Фосфорины были те ещё любители «бросить семечку в чужой огород».
Как выяснилось, молодые князья приехали из столицы с большого бодуна и до сих пор не просохли, в связи с чем их до благопристойного собрания не допустили. Меня не покидало ощущение, что знаменитый Ершов описал в своей сказке именно этих двух деятелей, как образец русского раздолбайства. Пётр Иванович пообещал: «После чаепития угощу болванов розгами, дурь хмельную вытряхну». Так что на данный момент источник информации был только один, хотя и, судя по словам Петра Ивановича, не особо надёжный: «дядюшка» любил приврать и додумать то, чего нет. Но уж лучше такой, чем никакого, тем более, что выглядел он более дружелюбно и с большой вероятностью не станет раздавать подзатыльники за любой странный вопрос.
