Несмотря на поражение, Стефано ничуть не обиделся. Он вообще был не обидчив, а сейчас только обрадовался моему действительно неожиданному успеху. А я лишь утешал себя тем, что конкурс шуточный, и серьёзно к нему относиться не стоит.
После концерта нас пригласили за стол, дабы разделить с семейством Альджебри скромную трапезу, за которой мы увлечённо обсуждали актуальные вопросы «современной» математики: в тренде сейчас были дифференциальное и интегральное исчисление, а главными математическими звёздами — Лейбниц и Ньютон. Примерно в эти годы появилось и вариационное исчисление.
— Алессандро, вам знакома фамилия Бернулли? — поинтересовался маэстро.
— О, да! — воодушевлённо воскликнул я, но потом несколько поник, потому что не мог похвастаться, что ещё в школе познакомился с творчеством этих выдающихся деятелей науки. — Вернее, я читал некоторые статьи Иоганна Бернулли. И решал задачу о брахистохроне. Просто так, из интереса.
— Весьма похвально. Так вот в прошлом году его сыновья Никколо и Даниэле уехали в Санкт-Петербург, дабы развивать математическую науку в Российской империи. Обоих я знаю лично.
Я чуть не задохнулся от волнения. Представить только, я сижу за столом с человеком, который, возможно, пожимал руки великим математикам. Маэстро сказал, что братья Бернулли в Питере. О, если бы я только мог попасть на Родину, я бы сделал всё возможное, чтобы встретиться с первыми академиками нашего города.
Доменико, не особо интересовавшийся математикой, начал параллельный диалог с Анной, обсуждая драгоценности из ювелирной лавки на площади Венеции. Вскоре мы плавно перешли к обсуждению музыки.
— Значит вы, Алессандро, согласны петь в моей новой опере? — поинтересовался маэстро.
— Это будет большой честью для меня, — как можно вежливее ответил я.
— Алессандро был бы прекрасен в образе аттической принцессы Филомелы, — добавил Доменико.
— О, нет, только не Алессандро, — засмеялся Стефано. — Никак не могу его представить в женской роли. Хоть убейте.
— Ну, а что, — я решил внести в это благообразное общество нотку абсурда и сарказма. — Я знавал одного певца и композитора, который всю жизнь пел женские роли. Басом.
— Что?! — импульсивный Стефано даже выронил вилку.
— Не смею врать. Зрелище было ещё то. А ещё я видел женщину с бородой…
— Хватит, Алессандро, — строго заметил Доменико. — У него очень богатая фантазия, маэстро.
— Это похвально, кто бы ты ни был, певец или математик, без фантазии ты всего лишь рядовой ремесленник.
Мы сидели за столом уже второй час. Маэстро немного выпил и пребывал в прекрасном расположении духа. Сейчас или никогда, подумал я, вспомнив обещание, данное Эдуардо.
— Синьор Альджебри, — осторожно спросил я. — А где же ваша дочь Чечилия, по красоте подобная богине Афродите?
— В своей комнате, выводит последовательность Фибоначчи в наказание за плохое поведение. Паоло, позови Чечилию! — крикнул маэстро.
Паоло, старший сын Никколо Альджебри, побежал звать свою юную тётю, а Доменико лишь вздохнул: по каким-то своим причинам он недолюбливал Чечилию. Как рассказывали мне близнецы Альджебри, Доменико и Чечилия одно время даже были лучшими друзьями, но потом из-за чего-то поссорились.
Через некоторое время девушка вышла из комнаты и, спустившись в гостиную, села за стол напротив меня. Посмотрев на неё, я подумал: а у тебя губа не дура, синьор Эдуардо Кассини. Хороша, не то слово: пухлые чувственные губы, большие миндалевидные карие глаза и густые каштановые брови, немного приподнятые к переносице, что придавало выражению её лица какую-то детскую невинность. При том, что Чечилия, как и все дети маэстро Альджебри, была достаточно высокой и крепкой для девушки своего возраста, она производила впечатление нежного и хрупкого создания. Но дело здесь было даже не во внешних характеристиках. Юная дочь композитора словно обладала какой-то невероятной энергетикой, заставляющей даже такого безнадёжного импотента, как я, чувствовать себя неловко в её присутствии.
Во время рассказа Карло о последних новостях в области дифференциального исчисления, Чечилия непроизвольно бросила на меня столь проникновенный взгляд, что я даже покраснел, поскольку в голову полезли мысли, которых вообще не могло появиться в сознании кастрата. В её присутствии я, возможно, впервые почувствовал себя… мужчиной? Всё бы ничего, если не принимать во внимание, что самой Чечилии не исполнилось даже семнадцати лет, а она уже успела свести с ума беднягу Эдуардо и двух завалящих сопранистов.
Я сидел за столом и не знал, куда мне провалиться. Смотреть прямо по курсу я не мог, встать из-за стола по понятным причинам тоже не мог, поэтому лишь молча смотрел в свою тарелку с листьями базилика.
Алессандро, ну куда это годится? Возьми себя в руки. Я собрался с мыслями и осторожно взглянул на Чечилию. Что-то странное было в её внешности, в её чертах. Потом она что-то сказала, и меня передёрнуло: этот мелодичный голос я не перепутаю ни с чем. Голос Доменико. И верхняя губа такой же формы. И улыбка. О, ужас, я, кажется, сошёл с ума!
