— Чем хуже? Так знайте же: всем! От вас, кастратов, никакого толку! Нигде! Вы не способны ни на что, кроме пения, от которого никакой практической пользы! А вы, Алессандро, и на это не способны, раз не смогли сделать карьеру даже в хоре!
Я слушал эти горькие слова молча, с трудом сдерживая вопль отчаяния. Слушайте, да это настоящая фурия с мышлением прагматика-технократа!
Так рассуждала у нас в университете доцент Майя Шварц, дочь профессора Шварца, убеждённая атеистка и технократка, отличавшаяся особым фанатизмом по отношению к своему «величайшему» предмету — теории чисел.
— Где этот Фосфорин, где это буржуйское отродье? — скрипела зубами Майя Генриховна, когда я как-то раз опоздал на тридцать секунд на пару, банально из-за того, что лёд на улице не успели посыпать, и я завалился прямо у дверей университета.
— Здесь! — кричу с порога я. — Но я не буржуйское отродье, у нас же больше нет титулов.
— У вас какие-то там князья в роду, что мне априори противно. И прадед князь, так ведь?
— Прадеда расстреляли большевики. Дед был ребёнком, его мать — восемнадцатилетней девушкой, страдающей от туберкулёза, — подавляя злость и обиду, отвечал я.
— Что ж только прадеда, — сокрушённо вздохнула Майя. — Надо было и мамашу с ребёнком.
Честно, мне плевать хотелось на её оскорбления, что можно было ожидать от человека, состоящего на учёте у психиатра? Но вот когда оскорбляли родственников!
— Да, а ещё вашего брата-инвалида! — злобно прошипел я, зная, что младший сын Шварца, пятнадцатилетний подросток, прикован к инвалидной коляске и не может двигаться. Знаю, это было жестоко, но зачем оскорблять моих родных?
— Чтоб вам пусто было, Фосфорин! — гневно крикнула Майя. — А, хотя у вас и так пусто, — засмеялась доцент. — Садитесь, два.
Я вспыхнул и, собрав немногочисленных адекватных однокурсников, пошёл на кафедру, сообщить обо всём её отцу — не втихаря, в открытую, чтобы знали все. Ибо совсем дама не в себе, надо что-то делать. Шварц обещал поговорить, но потом забыл, поскольку на тот момент не думал ни о чём другом, кроме своей новой любви, коей являлся преподаватель математической физики, бывший аспирант.
Майя часто ставила двойки просто так, если обнаруживала у студента иные взгляды на жизнь и частенько с ностальгией упоминала «старую добрую» Инквизицию. За глаза мы называли её Кровавой Мэри, а когда она вдруг ни с того ни с сего уволилась (говорят, совсем сошла с ума и уехала в Обуховскую) — праздновали всем факультетом.
Лишь когда синьора закончила, я, собрав волю в кулак, холодным тоном ответил:
— Благодарю за честность, синьора. Полагаю, теперь я могу откланяться?
— Что же вы так быстро сдаётесь? — прищурив глаза, спросила донна Катарина. —Отработаете неделю и ступайте на все четыре стороны. Поверьте, я жду этого момента с нетерпением и давно бы выставила вас за дверь, если бы не уважение к падре Лоренцо.
— Иными словами, казнь преступника откладывается? — опять неудачно пошутил я.
На что синьора лишь гневно взглянула на меня.
— Простите. Случайно вырвалось, — как ни в чём не бывало, ответил я.
— Значит так. Домоете пол, затем вынесете мусор, помоете посуду, выстираете шторы, после чего подкрутите ножки у стола и спинки у стульев. Когда всё сделаете — можете позаниматься науками с Эдуардо. Он делает большие успехи и даже собирается поступать в Болонский университет. Надеюсь, вы хоть какую-то пользу принесёте своими занятиями.
Донна Катарина ушла на рынок, оставив мне в дополнение к основному техзаданию ещё «сто-пятьсот» мелких поручений. Вскоре из Ватикана вернулась Доменика, в сопровождении Стефано и Карло. Я посмотрел на неё и был в шоке: щёки и нос покрасневшие, глаза слезятся, из носа — сопли. Неужели простыла ночью? Но я ведь даже не открывал окно!
— Доменико, что случилось? — ошарашенно спросил я, поднимаясь с пола.
— Ах, Алессандро, не спрашивай! Я еле жив! — Доменика, закрывая лицо платком, поспешила к себе в комнату.
— Ребят, в чём дело? — обратился я уже к близнецам Альджебри.
О чём потом пожалел, так как Карло и Стефано имели привычку говорить одновременно, часто продолжая одну мысль друг за другом.
— Да мы и сами не поняли. Поднимаемся мы, значит, втроём на хоры, и слышим, что откуда-то страшно несёт тухлой рыбой… — начал Карло, а Стефано продолжил:
— Клянусь, мы обшарили всю Капеллу, но источника не нашли! Подумали, что это опять проделки Адольфо, но он со слезами всё отрицал!
— Ещё бы. Ему ведь нос вчера разбили…
— Маэстро опросил всех хористов…
— В какой-то момент у Доменико заслезились глаза, нос зачесался и распух, а потом, говорит, отекли связки…
— Он не смог петь соло альта в Gloria!
— Просидел на скамье до конца мессы…
— Не до конца, ему стало плохо, и я вывел его на улицу. Нет, мы, конечно, знали, что Доменико не ест рыбу, но о такой жуткой реакции даже не подозревали.
— Наверное, кто-то выяснил, что у Доменико аллергия и специально устроил диверсию, — предположил я. — Но кто? Вроде бы даже Фьори не в курсе.
