В то же мгновение рука Демарко скользнула вверх по плечу Ричи и обхватила его за горло. Он поднял подбородок Ричи и сильно толкнул его назад, услышал глухой удар его головы и почувствовал вибрацию через руку. Еще услышал, как ему показалось:
Звук автомобильного гудка, казалось, доносился до Демарко издалека, но становился все громче, пока не оказался прямо позади него, непрекращающийся, пронзительный и настойчивый. Тут Демарко снова пришел в себя, почувствовал, как напряглись его рука и плечо. Он отстранился, отпустил Ричи и повернулся лицом к свету фар. Джейми была где-то внутри этих огней, он знал, хотя и не мог ее разглядеть. И тут он понял, что натворил.
– Это был комплимент! – заговорил Ричи, закашливаясь. – Я хотел только комплимент сделать!
Демарко ушел, опустив голову под дождем. Он открыл дверь со стороны пассажира, взял коробку с пиццей, сел и положил ее на колени. Периферическим зрением он видел, как она смотрит на него, широко раскрыв глаза, все еще слышал эхо от гудка в тишине.
Наконец, она дернула рычаг коробки передач и рванула вперед с визгом шин. Жар от пиццы обжигал его бедра, но он не смел поднять коробку, не смел даже шелохнуться, чтобы не разбить этот ужасный покой.
Эта мысль ужасала его. Почему это происходило сейчас? Из-за отсутствия униформы? Из-за отсутствия режима и рутины? Он думал, что уже пережил эту возможность, загнал ее слишком глубоко, чтобы когда-нибудь она снова всплыла на поверхность. Почему сейчас?
Она слишком много для него значила.
Он ждал в машине почти час – дождь уже давно перестал, а пицца осталась на водительском сиденье. Из окна, по которому все еще стекали капли, не было видно ни звезд, ни луны.
Изо всех сил стараясь не шуметь, он вылез из машины с коробкой пиццы в руке и захлопнул дверцу. Потом на крыльцо. Входная дверь не заперта. Дом тихий и темный. Наверное, она была наверху. Он надеялся, что она что-нибудь съела, а не легла спать голодной. Он положил пиццу в холодильник, криво засунув ее, чтобы она поместилась.
Идти наверх или нет?
А что он ей скажет?
А может, все будет не так? Может, она заплачет? Нет, она не станет плакать. У нее есть право быть злой.
Ключи от фургона лежали на комоде. Он взял их и потряс ими в руке.
Ладно, он тоже может пойти спать голодным.
Серый свет проникал в окно. 05:17. В фургоне уже становилось жарко и душно. Ему следовало бы открыть окно над кроватью, но теперь уже слишком поздно. Спать было невозможно.
То, что он боялся встретиться с ней лицом к лицу, было почти смешно. Но в том, что ему было стыдно от самого себя, ничего смешного не было. Он подвел ее, и это главное. Он не был тем человеком, кем она его себе представляла. Он всегда знал правду, а теперь знает и она.
Он попытался вспомнить что-то из однажды им прочитанного, что-то о способности человека к саморефлексии – то, чего нет у животных. В отличие от животных мы обладаем способностью остановиться, подумать, отбросить низменные желания или импульсы.
За последние десять с лишним лет он не особо рефлексировал. Огромное количество размышлений за год до этого сломало всю систему. Он выбрал менее болезненную тактику и похоронил все желания, все импульсы глубоко в своем горе. Он разрешал себе рефлексировать только при исполнении служебных обязанностей. Все по делу, ничего личного. Утром он выпивал кофе и погружался в рутину, шел на работу, потом возвращался домой. Там ел сэндвич, выпивал пару баночек пива, а потом и три-четыре порции виски, пока телевизор его не усыплял. К черту все эти системы! Кому нужна саморефлексия, когда сломалась материнская плата?
