Пас курил и окурки тушил о тыльную сторону руки. Мы его не трогали. Нам казалось, что он дурачится. Часть пятен на руке появилось недавно, другие уже исчезли. «Все затянутся», — думали мы. Мы старались не играть с ним, а когда он настаивал, то вели его пить пиво. Когда пили, он не делал глупостей. С ним теперь мы виделись чаще. Пивом он угощал щедрее, чем отдавал долги. Нам не казалось, что мы видим Паса слишком часто. Как только он уходил, мы сразу же забывали, что он был с нами. Притом иногда его очень подолгу не бывало, он появлялся в виде пещерного человека, и мы радовались ему, отправляли в душ, давали мыло, безопасную бритву и новое лезвие:
— Смотри, не порежься.
— Чирк по горлу, — радовался он. Из душевой он выходил почти человеком. А если его еще и накормить, то совсем хорошим становился. Особенно в то время, когда ел.
Вечером нас пригласил Йог Дмитрич. Он был тощий, костюмы все на нем висели, не висели только рубашки. Он был в рубашке и выглядел весьма изящно. Сначала мы и не заметили, что он навеселе. Мы увидели только, что он в рубашке и что ему весело. Мы забыли, что он редко веселится: как раз только в таких случаях. Заметили, что он выпивши, во втором часу ночи, когда разыгрались.
В такое время не всегда легко найти «клиента», потому что те, кто играет, уже сели, а те, кто устал, уже отключились, и будить их грешно. Никто никогда не будил тех, кто спал в такое время. Они были не в состоянии играть. Если б могли играть, то играли б. Сон — это как двухминутный штраф в хоккее. Сон — это как нокаут в боксе. Боксер на время вышел из игры. Сейчас арбитр посчитает до семи, и он поднимется, и еще покажет вам кузькину маму. Случалось, что временно выбывшие из игры включались в нее самым неожиданным образом — вскакивали до первых петухов и говорили:
— Примите.
Доигрывали партию, и в следующую принимали проснувшегося — у него было преимущество, его всегда брали — за преданность столу. Играть каждый должен был — на стол, — чтоб всем выгодно, отсюда и преданность столу. Кто-то должен был уступить место. Кроме проснувшегося, преимущество имел еще и пострадавший — тот, кто проигрался. Чаще находились те, кто добровольно оставлял место, хоть и с жалостью, а если желающих не находилось, то разыгрывали. Но до такого обычно не опускались. Потап не позволял. Он уходил. Поэтому, когда появлялся свежий, каждый оценивал свое самочувствие, и уходил почти всегда тот, кто устал сильнее. Проигравший не мог устать сильнее всех, потому что в любом случае у него еще оставалось желание отыграться.
Никто не будил спящих, кроме Потапа. Как-то мы не могли найти четвертого и зашли в комнату Тазика, было рано — полпервого, а Тазик спал животом вверх, как рыба, которую оглушили, и рот у него был открыт.
— Давай разбудим, — предложил Потап. Шут промолчал.
— Не надо, — вставил я. — Жалко. Потап обиделся и ушел. Даже ему не всегда удавалось держать себя в руках.
— Пойдем, поспим, — обрадовался Шут. Мне не хотелось спать, но выхода не было.
Сегодня Йог Дмитрич играл на удивление слабо. Он заказывал лишние взятки, ходил не в ту масть. Но проигрывал вроде не много, и мы продолжали, потому что разыгрались, а Йог Дмитрич, что самое главное, мог сидеть за столом и держать карты в руках. Иногда они у него выпадали, но мы не подсматривали, что выпало. Карты Дмитрич держал довольно неплохо.
В четвертом часу мы заметили, что он много проигрывает. В первой партии он проиграл шесть рублей, во второй — семь, а сейчас проигрывал за двадцать. Он еле держался за столом. Поначалу он все веселился: «Пичка да трефка, трефка да бубенцы», а сейчас лишнего ничего не говорил, даже нужное иногда забывал сказать. Тогда ему напоминали:
— Что у тебя?
— Пас.
— Ты ж играешь.
— Тогда бубна. Сидел он в каком-то полуобморочном состоянии, и глаза смотрели не туда. Он был уже не пьян и еще не трезв, но, судя по всему, соображал с трудом. Мысли из себя он высекал, как искры. Блеснет и потухнет. А иногда выдавливал — как зубную пасту из тюбика, из которого уже много раз выдавливали. Жилы на шее у него напрягались, и он хрипел:
— О! Эти проклятые расклады!
Иногда на него находило просветление:
— Давлю, — шипел он, и на миг на лице у него появлялась радость, такая же, как в начале игры.
Потихоньку он начал трезветь. Принесли чайку.
— Кто же это принес, сам он, что ли, — удивился Шут.
Но больше всех удивился Йог Дмитрич. Не чаю. Он хлебал его из пивной кружки. Его не интересовало, откуда чай. Дмитрич отхлебнул из кружки с таким шумом и свистом, что, наверно, обжегся, слишком резко хватанул. Потом он слегка пришел в себя, но понять ничего не мог:
— Это моя пуля? — спросил он у Потапа.
