Рак поджелудочной железы? Вот почему Эдмонд был таким бледным и худым?
Невероятно, но Эдмонд никому и словом не обмолвился о своей болезни. Только сейчас Амбра поняла, почему он так самозабвенно посвящал себя работе в последние несколько месяцев. Эдмонд знал, что дни его сочтены, и ему просто может не хватить времени.
— Уинстон, — обратилась она. — Ты слышал что-нибудь о болезни Эдмонда?
— Да, — ответил Уинстон без колебаний. — Он держал это при себе. Узнав о своем недуге почти два года назад, он тут же кардинально изменил стиль питания, одновременно увеличив интенсивность работы. Он также переехал сюда, на чердак, где он мог дышать воздухом, пропитанным искусством. И Эдмонд тут был защищен от ультрафиолетового излучения: ему необходимо было жить в полумраке насколько это возможно, так как принимаемые им медикаменты повысили его светочувствительность.
Эдмонду удалось с большим запасом пережить сроки, предсказанные его врачами. Но в последнее время он начал сдавать. Основываясь на эмпирических сведениях по раку поджелудочной железы, которые я собрал по базам данных всего мира, я проанализировал ухудшение состояния Эдмонда и подсчитал, что жить ему оставалось девять дней.
«Девять дней», — подумала Амбра, одолеваемая чувством вины за то, что подшучивала над Эдмондом по поводу его веганской диеты. Этот человек был болен; он без устали спешил организовать свой последний момент славы, пока его время не ушло. Осознание этого печального обстоятельства только усилило решимость Амбры найти то стихотворение и завершить начатое Эдмондом.
— Я все еще не нашла ни одной книги со стихами, — сказала она Лэнгдону. — Пока сплошная научная литература.
— Думаю, поэтом, которого мы ищем, может оказаться Фридрих Ницше, — сказал Лэнгдон и поведал ей о помещенной в рамку цитате над постелью Эдмонда. — Конкретно в этой цитате не сорок семь букв, но из нее явно следует, что Эдмонд был почитателем Ницше.
— Уинстон, сказала Амбра, — не мог бы ты пройтись по сборнику поэзии Ницше, и выделить те строки, которые содержат ровно сорок семь букв?
— Конечно, — ответил Уинстон. — Немецкие оригиналы или английские переводы?
Амбра застыла в неуверенности.
— Начните с английского, — подсказал Лэнгдон. Эдмонд планировал вводить стихотворные строчки на свой телефон, а на его клавиатуре было бы непросто ввести какие-нибудь немецкие буквы или эсцеты.
Амбра кивнула. Умная мысль.
— У меня уже есть результат, — почти сразу сообщил Уинстон. — Я прошерстил около трехсот стихотворений, переведенных на английский, и нашел в них сто девяносто две строчки, которые содержат по сорок семь букв.
Лэнгдон вздохнул.
— Так много?
— Уинстон, — вмешалась Амбра. — Эдмонд охарактеризовал свои любимые стихи как пророчество… предсказание о будущем… которое уже сбылось. Вы нашли что-нибудь соответствующее этому описанию?
— Простите, — ответил Уинстон. — Я здесь не вижу ничего, что похоже на пророчество. Лингвистически говоря, рассматриваемые строки все извлекаются из более длинных строф и кажутся неполными мыслями. Нужно ли прислать их вам?
— Их слишком много, — сказал Лэнгдон. — Нам нужно найти бумажную книгу и надеяться, что Эдмонд каким-то образом отметил свою любимую строчку.
— Тогда я предлагаю вам поспешить, — сказал Уинстон. — Кажется, ваше присутствие здесь уже больше не секрет.
— Почему вы настаиваете на этом? — требовательно спросил Лэнгдон.
— По местным новостям говорят, что в Барселонском аэропорту Эль Прат только что приземлился военный самолет и что из него высадились два агента королевской гвардии.
На окраине Мадрида епископ Вальдеспино чувствовал благодарность за то, что сбежал из дворца, пока вход для него туда не закрыли. Сидя вместе с Хулианом в тесноте на заднем сиденье крошечного «Опель-седана» своего аколита, Вальдеспино надеялся, что принятые кулуарно отчаянные меры помогут ему восстановить контроль над потерянным курсом.
— Ла-Касита-дель-Принсипи, — приказал Вальдеспино аколиту, когда молодой человек увозил их из дворца.
Дом принца располагался в уединенном сельском районе в сорока минутах от Мадрида. Скорее особняк, чем дом, он служил в качестве частной резиденции для наследника испанского престола с середины 18 века — уединенное место, где юноши могут быть юношами, прежде чем приступить к серьезному делу по управлению страной. Вальдеспино заверил Хулиана, что удалиться в свой коттедж будет гораздо безопаснее, чем оставаться сегодня во дворце.
«Вот только в коттежд я Хулиана не повезу,» — решил епископ, окидывая взглядом принца, который пристально смотрел куда-то из окна машины — видимо, глубоко задумавшись.
Вальдеспино не мог понятть, в самом ли деле принц столь наивен, каким кажется, или подобно отцу Хулиан овладел навыком являть миру только ту свою сторону, которую хотел показать.
Гарса почувствовал, что руки слишком плотно зажали его запястья.
«Серьезные ребята,» — подумал он, все еще смущенный действиями агентов своей Гвардии.
— Что, черт возьми, происходит?! — снова потребовал Гарса, когда его люди вышли из собора в ночной воздух на площади.
