Однако дело было не просто в усталости, скорее всего дело было в потрясении, которое испытывала сегодня Ефросинья Викентьевна, когда сличала отпечатки пальцев.
— Вычислили убийцу?
— Вычислили, — усмехнулась Ефросинья Викентьевна.
— Ну и слава богу, — сказала Нюра, — а то ты прямо какая-то ненормальная стала последнее время.
— Такая работа у нее, — проговорил Аркадий, — и она ей очень нравится.
Ефросинья Викентьевна по тону Аркадия не поняла, доволен ли он этим обстоятельством, ей показалось, что скорее не очень.
— А мне сказала, что она больше не хочет убийц ловить, а будет варить суп и беречь меня от влияний, — сообщил Вика, который появился на кухне и услышал обрывок разговора. Аркадий сделал круглые глаза.
— Хватит болтать, Вика. Пошли спать, — сердито сказала Ефросинья Викентьевна.
— Ефросинья на пределе, — тревожно заметила Нюра, когда Вика с матерью ушли. — Работу решила бросить.
— Все слова, слова, слова, — пропел Аркадий.
Они сидели друг против друга: капитан Кузьмичева и семнадцатилетний Виктор Пузырев.
— Утром вы отнесли белье в прачечную, — сказала Ефросинья Викентьевна. — Так?
— Да, — кивнул Виктор. Он сидел, опустив голову.
— О приезде Варфоломеева не знали?
— Нет.
— А вот о драгоценностях знали.
— Нет-нет.
— Знали. Летом, когда бабушка жила за городом, случайно наткнулись и вот эту брошь оценивали в «Изумруде». — Она вынула из ящика фотографию и положила перед Виктором.
— Неправда…
— А зачем вы в аптеку ночью залезли?
— В какую еще аптеку?
— Сделаем очную ставку со сторожихой и человеком, который отнял у вас пятерку и димедрол.
— Какой еще димедрол? — чуть слышно прошептал Пузырев.
— У Ибрагимовых из шкафчика в туалете вы взяли бутылку с ядом, а взамен поставили такую же с водой.
— Да ничего я не брал.
— На бутылке отпечатки ваших пальцев. Вы вылили содержимое в постель Варвары Ивановны, в квартире жарко, вы рассчитывали, что к вечеру спирт высохнет. Так?
Пузырев молчал.
— Неужели желание иметь автомобиль было для вас дороже жизни человека?
— Неправда, неправда все это, — вдруг закричал Виктор. — Меня и дома не было, неправда! — У него началась истерика.
— Возьмите себя в руки, — с презрением сказала Ефросинья Викентьевна. — Молодец против овец…
Оставшись одна, Ефросинья Викентьевна оперлась локтем о стол и прикрыла глаза. «Боже мой, — подумала она, — и на эту дрянь у Варфоломеева было написано завещание. Как же он так ошибался? А как же они, эти женщины, могли воспитать такого волчонка?..»
Вздохнув, Ефросинья Викентьевна подошла к окну. Все внутри у нее дрожало от ненависти к Виктору Пузыреву, она изо всех сил пыталась справиться с собой, потому что считала, что следователь не имеет права на эмоции, он должен быть бесстрастен, только это помогает ему быть объективным.
Чем ближе подходила Ирина к дому Тони Одоевской, тем медленнее становились ее шаги. Не любила она сестру мужа и не пошла бы сейчас к ней, если б не бессонница, которая просто замучила Ирину. Врач в поликлинике, которую она попросила выписать рецепт на снотворное, отказала: «Молоды вы еще химией травиться, пейте пустырник и валериановый корень». Однако Тоня, узнав об этом от брата, тут же вызвалась выписать нужный рецепт — она всегда демонстрировала доброжелательно-сочувственное отношение к Ирине. Однако это не соответствовало действительному положению вещей.
Войдя во двор, Ирина присела на первую попавшуюся скамейку, достала сигареты и закурила. Тоня у себя в квартире курить не разрешала. «Чистый воздух — залог здоровья» — так по-своему переиначивала она известную пословицу. Тоня была очень правильным человеком, и в жизни у нее все было правильно. В двадцать три года она многое успела: по любви вышла замуж за хорошего человека и имела трехлетнего сына, окончила медицинский институт и работала в престижной клинике. Ну как тут Ирине не завидовать Тоне? И она завидовала, хотя даже себе в этом не признавалась. У нее же в жизни не ладилось: отношения с мужем в последнее время были сложными, они ссорились чаще, чем целовались в первые месяцы после свадьбы. В ссорах чаще всего была повинна сама Ирина, ее раздражительность.
Ирина писала стихи, писала их с тех пор, как помнила себя. Но она росла в семье, где на стихи смотрели как на дурь, как на пустое времяпрепровождение. Однако в Литературный институт ее приняли.
Известный поэт, в семинаре которого Ирина занималась, говорил:
— В вас есть искра божия, но надо работать и работать. Пробиться вам будет нелегко, потому что вы ни на кого не похожи. Но я буду поддерживать вас.
И вскоре умер. С тех пор никто больше не хотел замечать ее индивидуальность. Правда, несколько стихотворений публиковались в разных молодежных сборниках и альманахах. Но, с точки зрения Ирины, это были не лучшие ее вещи. Стихи, которые она предлагала редакциям, ей неизменно возвращали, объясняя, что они не соответствуют духу времени и не несут заряда бодрости. И действительно, стихи ее были философичны, точками над «и» она не баловалась.
