Сережа выпустил наружу заправленную в брюки рубашку и направился к раздвижной ширме. За перегородкой он скинул выходную одежду в бельевую корзину, открыл дверцу шкафа и достал длинный темно-зеленый халат. Выйдя обратно на середину спальни, затянул на узких бедрах пояс. Его домашние туфли звонко цокнули по дубовому паркету, когда он остановился.
– Нина, ты что, заболела? – метнул на меня муж подозрительный взгляд.
Я что-то нечленораздельно промычала, запустив пальцы в прическу.
– Просто ты всю дорогу была какой-то мрачной, – пожал плечами он. – Я и предположил: может, голова болит или еще что. Послать домработницу в аптеку?
– Не надо.
Я посмотрела на свое отражение в зеркале у туалетного столика. Лицо угрюмое, бледное. Губы опухли – я нещадно терзала их зубами весь вечер. Брови грозно нависли над глазами. На запястьях, там, где стискивал Громов, растеклись багровые пятна – предвестники синяков. Отцепив заколки, я распустила волосы, и они копной упали на плечи.
– Так что же, все хорошо? – спросил Сережа с надеждой.
– Нет, нехорошо! – пальнула я в ответ, целясь, конечно, не в него, а в пустоту, точнее в воображаемого министра госбезопасности.
Загорский нахмурился. Вот он, мой вздорный нрав, выполз на свет и ощетинился. И ведь спортивный зал уже закрыт… В минуты моей слабости или ярости Сережа становился скованным. Чувствуя себя не в своей тарелке, да и вообще не на своем столе и не в своей кухне, он изъяснялся натужно и отрешенно, через не могу. Он будто шел по темному заброшенному дому, слепо шаря ногой по полу и боясь оступиться, но не понимал, куда и зачем он идет и нужно ли ему, собственно, куда-либо идти или же можно наконец покинуть вселяющее тревогу жилище.
– Что произошло? – ступил-таки Сережа на порог заброшенного дома.
– Громов, – чуть погодя сказала я и сложила руки на груди.
– Громов? – не понял он.
– Он приставал ко мне.
– Когда? – опешил Загорский. – Где?
– Когда я ушла за накидкой.
– Ах вот почему ты вернулась такой взрывной! – озарило Сережу. – Я боялся, бокал разобьется – так ты им стучала, когда ставила на стол.
Меня кольнул стыд. Муж прочистил горло и приступил к долгой беседе.
– Теперь по порядку. Что именно он делал?
Я закатила глаза к потолку.
– А что обычно делает мужчина, когда хочет женщину, Сережа? Закрыл дверь, налетел на меня, ручонки распустил! Сказал, что все останется между нами, еще и торопил! Ишь, занятой какой! Лишь бы присунуть и свалить!
Бросившись к мужу, я показала ему свои красные запястья.
– Полюбуйся, какую красоту он мне поставил! Чего ты отворачиваешься? Смотри!
Загорский мельком посмотрел и устало, по-старчески так, опустился на софу. Давно я ему не устраивала буйных истерик; наверное, отвык. Он о чем-то сосредоточенно поразмышлял, разглядывая живопись и лепнину на потолке, я же пока ходила взад-вперед, уперев руки в боки.
– В итоге Громов… добился желаемого? – послышался его тихий голос.
– Нет, – поежилась я. – Конечно, нет! Ты что? Уж я-то за себя могу постоять. Я осталась верна тебе, Сережа. Не вздумай сомневаться во мне.
Я подошла к нему и нежно поцеловала в губы. Видно, клюнул. А я блефовала. Я отказала Громову не столько из-за любви к мужу, сколько из-за любви к себе самой. Да, настойчивость мужчины бывает приятна, и порой тело так и просит, чтобы его прижимали, упрашивали, буквально домогались… Но где игра, а где откровенный произвол? Могла ли я смириться с мыслью, что этот самонадеянный, всевластный человек, перешагнувший через все моральные нормы, получит меня вот так легко, вот так беспрекословно, как если бы заказал чашку чая в буфете или велел зажарить к ужину гуляющего у пруда фазана?
Гордость взыграла над разумом. Со мной часто приключалось такое несчастье.
– Нет, ну что ж за сукин сын! – швырнула я, стреляя взглядом в разные стороны. Чем чаще в памяти воскресала сцена на даче, тем сильнее я накручивала себя. – Ему безразлично, Сережа, что у него жена и дети! Безразлично, что у меня есть ты!
– Тише, тише, успокойся, – взмолился Сережа. – Да, Громов слаб к прекрасному полу, и Антонина Викторовна не помеха его увлечениям.
– Бедная, – представила я себя на ее месте. Постоянно наблюдать, как муж охмуряет очередную кокетку… – Что ей приходилось терпеть долгие годы?
Лицо Сережи вытянулось, будто он никогда об этом не думал.
– Да нет, никакая она не бедная, – отмахнулся он. – Она облагораживает супруга, пусть и регулярно застает его в объятиях новой пассии. Громова убеждена, что Михаил Абрамович любит ее и верен ей, по крайней мере сердцем.
– Интрижки не волнуют ее? Не верю, – фыркнула я.
– Да не относится она к его похождениям как к измене, – растолковывал Сережа. – Громов – чекист, его работа – знать все и про всех. Он, как паук, расставляет свои сети. Заводя новый роман или дружбу, он втирается в доверие к врагам народа, к тем, кто может дать показания по гражданам с сомнительной репутацией. Именно так и считает Антонина Викторовна.
– Я, выходит, гражданка с сомнительной репутацией? Или ты – враг?
– Нет! – побелел Загорский. – Скажешь тоже!