— Правда, милая бабушка! Я же сказал — больше не шучу! Я нарочно приехал, чтобы рассказать тебе все и просить благословения.
— Благословения? Уже? Я и не слышала, Вальди, чтобы ты за кем-то ухаживал! Так внезапно…
— Почему внезапно? Та, кого я хочу взять в жены, давно мне дорога. Ты ее знаешь и любишь. Но я решил, что ты отгадаешь сама, потому что я особенно и не скрывал…
— Кто это, Вальди? Неужели… — на лице ее отразилось беспокойство. — Неужели Мелания Барская?
— Ну что вы, бабушка! К Барской я совершенно равнодушен.
— Кто же тогда?
Вальдемар, проникновенно глядя на нее, произнес мягко, но решительно:
— Стефа Рудецкая.
Княгиня широко раскрыла глаза:
— Кто-кто?
— Стефа Рудецкая, — повторил он.
— Вальди, ты шутишь?
— Ничуть, бабушка. Это правда, и я твердо решил. Княгиня, взявшись за голову, выдохнула полной грудью:
— Езус-Мария!
Вальдемар сжал зубы, нахмурился, изменившимся голосом спросил:
— Бабушка, что вас так поразило? Неужели это трагедия? В самом деле, если бы я умирал, вы и тогда не так встревожились бы…
— Вальдемар, опомнись, не разбивай мне сердце! Я теперь не сомневаюсь, что ты говоришь правду, но это ужасно! Ты этого никогда не сделаешь! Никогда!
Майорат гордо поднял голову, губы у него подрагивали:
— Почему же, любопытно знать?
Княгиня, белая, как мел, схватила его за руку, глаза ее лихорадочно сверкали, из горла едва вырвался хриплый голос:
— Умоляю тебя, не делай этого! Опомнись! Вспомни о своем роде, о своей фамилии! Ты не имеешь права безнаказанно оскорблять такими решениями память о предках! Не смеешь!
Вальдемар, едва подавив гнев, заговорил с едва сдерживаемым спокойствием:
— Хорошо… Хочу напомнить, бабушка, что, кроме имени, рода, герба и прочих декораций, у меня есть еще сердце и душа. А у сердца и души есть собственные, не родовые стремления. Могу я хотеть чего-то для себя, лично для себя? Никогда я не пожертвую чувствами ради декораций. Моей женой будет только та, кого я полюблю. Я долго искал… и нашел Стефу.
— Вальди, вспомни: твоя бабушка была из рода герцогов де Бурбон, породнившегося с королевскими домами, твоя мать Подгорецкая принадлежала к одному из славнейших польских княжеских родов! Майорат нетерпеливо пошевелился в кресле:
— А моей женой будет Рудецкая, из хорошей польской шляхетской семьи — и только… Зато с нею я буду счастлив.
— Ты так ее любишь?
— Люблю сердцем, душою — всем, чем мужчина может любить женщину!
— А она об этом знает?
— Я ей признался.
— И знает о твоих намерениях?
— Да, я все ей сказал.
Княгиня зло усмехнулась:
— И она, конечно, согласилась, не помня себя от счастья?
— Наоборот. Она мне отказала.
Княгиня удивленно посмотрела на Вальдемара, сухо спросила:
— Отказала? Ты шутишь?
— Ничуть! Говорю серьезно. Она не хочет стать моей женой как раз по тем причинам, о которых вы упоминали, бабушка, но она любит меня, любит давно — и потому уехала. Стефа горда и благородна, она пыталась заставить себя все забыть, но я ей не позволю, не хочу, чтобы она была несчастлива. Да и о моем счастье идет речь!
Княгиня сидела, словно мертвая. Потом прошептала, словно самой себе:
— Ты говоришь, отказала? Хоть столько такта у нее нашлось.
— Вот именно — такта! А речь идет о любви, она тоже меня любит. И я все сделаю, чтобы превозмочь ее сопротивление. Я поеду в Ручаев просить у Рудецких руки их дочери.
— Боже! Боже! Боже мой! — стонала княгиня. Вальдемар потерял терпение:
— Бабушка, к чему эти стоны? Никакого преступления я не совершаю. Я думал, что те, кто меня любит, только порадуются моему счастью, но вижу, все обстоит совсем иначе…
— Не о таком счастье для тебя я мечтала! Я не видела для тебя достойной партии во всей стране, а ты… ты… ты мне такое преподносишь на старости лет? Боже всемилостивый!
Княгиня, закрыв лицо руками, громко расплакалась, сотрясаемая безмерной печалью.
Майорат встал, прошелся по комнате, превозмогая себя — рыдания бабушки раздирали ему сердце, но решимости он не утратил ни на миг. Он сжал зубы, мысленно разговаривая со Стефой: «Маленькая моя, ради тебя я вынесу все, ты будешь моей, и они тебя примут! Обязаны будут признать!»
Он подошел к княгине и, обняв ее, бережно поцеловал старушку в мокрую горячую щеку:
— Бабушка! Если ты меня любишь, успокойся и не делай драмы из моего счастья. Я знаю, ты хотела, как лучше, но у каждого свои стремления… и у меня тоже, самые для меня дорогие. Не плачь, бабушка, прошу тебя. Это мне ранит душу… и оскорбляет Стефу.
Княгиня, рыдая, заломила руки:
— Вальди! Вальди…
Вальдемар опустился перед ней на колени, ласково говорил, целуя ее руки:
— Это я, твой Вальди… я останусь твоим… люблю тебя, уважаю… и потому жажду, чтобы ты меня поняла, чтобы не так трагически смотрела на мою любовь и будущую женитьбу. Бабушка, ты всегда была умнее и добрее большинства наших аристократов, я никогда не видел в тебе фанатичных предрассудков нашего сословия и за это любил и уважал еще больше. Подумай сама, заслужила ли Стефа столь великую немилость с твоей стороны, разве ты ее не знаешь? Она благовоспитанная, умная, благородная, ты сама это говорила…
Княгиня сурово посмотрела на внука:
