Княгиня сидела в кресле в своей спальне, недалеко от постели. На ней был белый фланелевый халат, украшенный дорогими кружевами. В этой одежде, с бледным лицом и горящими глазами, в белой кружевной шапочке на седых волосах, она была красива и казалась ожившим старинным портретом. Темные обои, золотая инкрустация потолка, тяжелый дамастовый полог кровати из эбенового дерева — все это в сиянии висячей лампы выглядело величественно, создавая великолепный фон для гордо выпрямившейся фигуры княгини. Рядом с ней стоял резной столик, на котором лежала открытая Библия.
Панна Рита вошла, склонилась к старушке и шепнула:
— Тетя, приехал майорат… Можно ему войти? Румянец вспыхнул на бледном лице княгини:
— Приехал? Уже?
Она обвела вокруг взглядом и откинулась в кресле:
— Где Вальдемар?
— Рядом, в салоне.
В глазах княгини зажглась непреклонная решимость, и она громко сказала:
— Пусть войдет.
Выскочив в салон, панна Рита схватила Вальдемара за руку:
— Идите, но… будьте с ней осторожнее. Она так расстроена и слаба…
— Будьте спокойны.
Вальдемар вошел в спальню и сердечно расцеловал руки княгини.
Она смотрела ему в глаза с немым вопросом, величественная, гордая. Казалось: ее черные глаза проникают в глубины души внука, словно пытаясь выведать, что там скрыто. Она сжала руку Вальдемара белыми пальцами — на одном, словно зеленая звезда, светился изумруд.
Он сел с ней рядом, принужденно улыбнулся и спросил:
— Бабушка, почему ты так на меня смотришь?
— Хочу увидеть в тебе перемены, — прошептала княгиня.
— Перемены? Во мне?
— Да, я хотела бы видеть тебя изменившимся, — сказала она настойчиво.
Вальдемар понял.
— Нет, бабушка, я так легко не меняюсь, я человек решительный, — ответил он исполненным силы голосом и гордо поднял голову.
Княгиня выпустила его руку:
— Значит, ты по-прежнему упорствуешь?
Глаза ее дико блеснули. Вальдемар спокойно выдержал этот взгляд.
— Да, бабушка.
— Значит, ничто… ничто не способно повлиять на твое решение? Ничто не заставит тебя изменить твои… чувства?
— Решение мое твердое, а о смене чувств и говорить не стоит…
— Значит, ничто на свете…
— Ничто, милая бабушка. Я так решил. И так должно быть. И тебе придется с этим примириться. Я прошу тебя об этом, твой единственный внук, твой Вальди, прошу от всего сердца. Я люблю Стефу больше жизни, и она меня любит. И я ее не подведу — даже если придется вырвать сердце из груди. Сегодня я направлялся в Ручаев, долго ждал, но больше терпеть не могу. Еще минута — и мы бы уже не увиделись. Бабушка, ты суровая, неумолимая, но я питаю к тебе сыновние чувства. Они-то меня и удержали от решающего шага. Я знаю, Стефа не пошла бы за меня без твоего позволения, но я сумел бы ее убедить. Боже, так она тонка и деликатна! На письма мои она отвечала крайне сдержанно. Свою любовь она хотела бы укрыть так глубоко в глубине сердца, чтобы никто не дознался…
— Ты переписываешься с ней?
— Я отправил ей два письма. Она ответила только раз — и, повторяю, в словах ее звучали глубокие чувства, но скованные некими удилами, которые калечат ее чистую любовь, такую искреннюю, такую святую!
— Вальдемар… ты очень ее любишь?
— Она для меня — единственная. Не будь она мне дороже всего на свете, я не сражался бы так за свою любовь, — ответил Вальдемар крайне серьезно.
Он пронзил бабушку пристальным взглядом серых глаз, полных любви.
Княгиня опустила глаза, длинными тонкими пальцами оправляла кружева халата. На лице выступили красные пятна, губы решительно сжались. Вся ее фигура выражала тяжелую борьбу двух чувств: любви к внуку и уязвленной гордости.
Что же победит? — этот вопрос висел в воздухе, им дышали стены спальни.
Вальдемар не отрывал взгляда от бабушки. Он хорошо ее знал и в охвативших ее колебаниях видел добрый для себя знак. Сердце у него билось учащенно, он не хотел дальше сражаться с этой женщиной, которую любил и почитал, как родную мать. Но в глазах его горели бунтарские огни, терпение его было на исходе. Всей душой, всей силой воли он мысленно умолял ее: «Довольно, хватит, иначе ничто уже меня не удержит!»
Княгиня подняла на него глаза, прочитала все в его взгляде и быстро опустила веки. Кровь бросилась ей в лицо.
С минуту она молчала, заставляя себя успокоиться, наконец тихо шепнула:
— Я давно ее не видела… У тебя есть фотография? Глаза Вальдемара загорелись, радостная улыбка появилась на губах, придя на смену угрожающей решимости. Лицо его словно озарилось светом восходящего солнца.
Княгиня, заметив эти перемены, подумала: «Как он ее любит!»
Вальдемар отстегнул от цепочки медальон, открыл и мысленно шепнул печально улыбавшейся Стефе:
— Теперь ты победишь, единственная моя!
Он достал элегантный бумажник, вынул из него узкую, длинную фотографию Стефы в бальном платье на темном фоне и вместе с медальоном подал княгине.
Удивленная старушка взглянула на медальон:
— Вот как ты носишь ее фотографию?
— Как и положено носить фотографию невесты, — ответил он.
