— И вам не стыдно отпираться?! А я теперь уже и не надеюсь, что это чудо повторится. Пока вы сравниваете себя то с ласточкой, то с ручейком, мне остается покорно исполнять свой долг, смирившись с тем, что той ошеломительной доблести, которую вы мне продемонстрировали в тот осенний день, я больше никогда не увижу. Ласточка? Ха-ха! Нет, сударь, болтливая сорока! Тили-тили-тили…
Королева смахнула слезы ярости и вышла, хлопнув дверью. Потрясенный король остался один и вдруг понял всю тщету философии с ее определениями, ибо теперь в нем клокотала бешеная ревность. Он провел ужасную ночь, полную кошмаров: ему снилось, будто пустые доспехи с томными вздохами и железным лязгом ласкают его жену. А на другой день его окончательно расстроила дурная весть: Гантюс не умер, медики установили, что у него просто разыгрался ревматизм, всю ночь его растирали сухой кошачьей шкуркой и к утру вылечили. В полдень великий коннетабль с удовольствием пообедал, а потом вскочил на коня и поскакал инспектировать артиллерию. Король вызвал его во дворец и сурово сказал:
— Здорово же вы меня околпачили, Гантюс.
— Прошу прощения, государь: медики исцелили меня, не спросив моего согласия.
— Это крайне неприятно. То, в чем вы мне признались вчера вечером, не имело бы почти никакого значения, окажись вы в могиле, тогда как теперь… Вы же Понимаете, рога на голове особы королевской крови — это казус государственной важности. Вы стали обладателем опасной тайны. И кто знает, как вы распорядитесь этим знанием.
— О государь, я человек чести…
— Те-те-те! — воскликнул король. — Вы даже передо мной, перед мужем, не сумели удержать язык за зубами. Как же на вас положиться?
Коннетабль в отчаянии ударил себя кулаком в грудь.
— Не падайте духом, Гантюс, — сказал король. — Я говорю это лишь для того, чтобы предостеречь вас от случайной оплошности. А в общем, я по-прежнему всецело доверяю вам и даже собираюсь назначить вас на чудненький пост в командовании войсками на наших западных рубежах. Уверен, вам непременно представится там случай умереть смертью храбрых.
— Умереть? Но сейчас нет военных действий!
— Скоро начнутся — я как раз намерен объявить войну своему кузену императору. Устроим дополнительный призыв, наберем приличную армию, и вы отправитесь туда заместителем командующего. Уверен, с новыми протазанами, которые вот-вот поступят на вооружение, наши славные солдаты будут непобедимы.
Гантюс яростно поскреб в затылке, возразить против назначения заместителем он не посмел, но в душе проклинал на все корки болвана, которому поручат руководить фронтовыми операциями.
— Мой дорогой коннетабль, — сказал король, — я вижу, вы разочарованы, но ничего не поделаешь: я принял решение самолично стать главнокомандующим всех войск. Чтобы, однако, предоставить вам свободу распоряжаться на поле боя по своему усмотрению, я решил также, что буду командовать отсюда, из столицы. С того момента, как будет объявлен ультиматум, я облачусь в форму генералиссимуса и, не снимая, буду носить ее во дворце. Мне бы хотелось показать вам доспехи, которые я уже заказал нынче утром. Они выкованы из астурбийской стали, на шлеме синий с золотом султан, а кираса и наплечники украшены полевыми цветочками и крохотными фигурками пажей.
Кампания по выборам члена Генерального совета от кантона Кастален стала причиной проведения сразу двух спортивных мероприятий, впечатления от которых должны были решающим образом повлиять на итог выборов. В самом деле, каждый из двух основных кандидатов связывал собственный авторитет и привлекательность своей программы с престижем того спортивного общества, которое он возглавлял и которому оказывал финансовую поддержку. Месье Лабедульер, депутат с истекающим сроком полномочий, радикал-социалист, вот уже пять лет покровительствовал касталенскому гимнастическому обществу «Надежда». В него принимали всех желающих, без различия полов и политических взглядов, но молодежь из буржуазных семей туда не шла — брезговала бесплатной формой, которую там выдавали, так что в «Надежде» преобладали передовые настроения. В полный голос они звучали по праздникам, когда подвыпившие гимнасты расходились по домам, горланя на мотив «Удавленника из Сен-Жермен»[3] куплеты собственного сочинения:
