А если честно, то пофиг, какая у нее там внешность. Будь она хоть раскрасавицей, все равно была бы противной. Вот стоит она, смотрит, и идут от нее какие-то волны, как будто газ, что ли, и от этого невидимого газа становится все гаже и гаже. Гаже от гадкого газа. Я чушь, кажется, несу. Ну и пусть я чушь несу, а только так и есть, гадкая.
И даже малыши от нее стали отползать. Отходить. Один и вообще в конец коридора убежал.
И гадкая помолчала-помолчала, подождала, пока мы все окончательно утихнем, и потом заговорила. И голос у нее оказался тоже как сверло. Как сверлом по железу. Скрипучий такой и гнусавый.
– Рада, – говорит, – что вам так весело в нашей поликлинике. Еще больше рада, что вы наконец утихомирились. Здесь все-таки не увеселительное заведение, здесь вам не шалман. Смеяться будете в другом месте, а здесь люди работают.
– Да кто работает-то, ни одного врача, – это, конечно, Огурцова выступила. – Одни придурки какие-то в кабинетах. И где наши родители?
– Повторяю, – это гадкая. – Здесь. Люди. Работают. А вы мешаете. Вот лично вы. Вы мне что ответили, когда я вас в кабинет пригласила? Дверью об косяк вы мне ответили. И как я должна работать с такими пациентами? Как я наверху объясню, что выпустила необследованной такую сложную пациентку?
– Да сами вы… – кричит Огурцова.
Кто «сами», она не докричала. Потому что гадкая как начнет дубасить по стене. Штырем каким-то железным, откуда только его вытащила. Мы аж подскочили.
А гадкая продубасилась и говорит:
– Так. Окно закрыть, быстро. Вот вы!
И в Андроида палкой же и тычет, и тот, как заведенный ключиком – топ, шлеп, шлеп, хрясь, – поднимается, идет к форточке и ее обратно запирает.
– Теперь, – гадкая говорит, – о ваших родителях.
– А почему, – это Настырный. – Почему выйти нельзя? Двери закрыты почему?
– Я договорю с вашего позволения, – это опять гадкая. – Сейчас сюда пришлют ваших родителей. И они смогут забрать вас домой. Без родителей я никого отпускать не имею права.
Тут Дарья:
– А я сюда одна пришла, мне двери откройте просто. Меня дома ждут, мать уже с ума сходит.
– Я что, – рычит гадкая, – непонятно выразилась? Без родителей никто отсюда не выйдет! Ни-кто! Вы несовершеннолетние. Что до вас, девочка, то, возможно, за вас поручится кто-то из родителей ваших… друзей. В противном случае я буду вынуждена сдать вас в руки полиции.
– А че я сделала?! – орет Дарья.
Тут гадкая опять как своей палкой застучит. И в такт своему стуку:
– Тишина! Ти-ши-на! Кто! Вас! Приглашал! Выступать?!
И помолчала потом, подышала так со свистом в тишине, и прямо вот видно, как ей приятно, что мы такие запуганные сидим на полу, и малыши еще всхлипывать начали. Потом развернулась, и зашагала от нас, и ушла совсем.
Совсем мне это не понравилось.
Непонятно было, кем является эта женщина с металлическими глазами. Возможно, она заведующая поликлиникой или главный врач. Но почему же она не представилась и вообще ничего нам не объяснила? И зачем отказалась выпускать ту, которая надо мной смеялась? И с какой целью стучала на нас железной палкой? Я никогда не видел, чтобы на людей стучали палкой, добиваясь того, чтобы люди замолчали.
И куда она дела наших родителей? Почему они все незаметно исчезли? Откуда она, эта стальная, их пришлет? Как можно куда-то прислать живых и к тому же взрослых людей?
Все это было странно и некрасиво, нелогично. И мне это не нравилось, потому что мне очень даже не по себе, когда в окружающем пространстве нет логики. И я опять стал быстро ходить и старался не обращать внимания на маленьких детей, потому что некоторые из них плакали, не очень громко, но очень раздражающе. Я вообще с огромным трудом переношу детский плач и любую чрезмерную детскую активность, и мне совершенно все равно, что я когда-то был таким же и тоже издавал громкие звуки. И громко плакал, когда не мог чего-то объяснить словами.
Мама объясняла мне, что детский плач специально сделан таким неприятным, чтобы взрослые сразу реагировали и делали так, чтобы ребенку было приятно и чтобы он не плакал. Это мне было понятно. Но в тот момент я хотел только одного: чтобы все эти дети замолчали.
И я все ходил вперед и назад по коридору, а та, которая надо мной смеялась, сидела на полу и уже не плакала, а шепотом говорила какие-то запрещенные слова. Пока она плакала, мне даже хотелось сделать для нее что-то хорошее, и я дал ей свою бутылку с водой, я всегда ношу с собой воду. Но она даже не сказала спасибо, и я не знаю, было ли ей это приятно. И хотя потом она даже стала смеяться, я не уверен, что ей было весело.
Ее зовут Дарья, и это ей подходит. Не всем людям подходят их имена.
Вот она сидела и ругалась, тихо, для себя, а матрешка присела на скамейку с хвостатым мальчиком и тихо с ним переговаривалась, а я опять был как будто один.
И тут стальная женщина привела бабушку хвостатого.