Мы подошли к нему и почувствовали «запах дорогого вина и молодого барашка», как писали в свое время авторы бессмертного «Золотого теленка».
— Ты где успел? — спросил я Полухина.
— Могу показать путь к оазису.
— Показывай, — решительно сказал Федоровский, — а то скоро окоченеем.
Мы вернулись к нашим шеренгам, доверили наглядную агитацию соседям по строю, им же вручили повязки.
Разжаловав себя в рядовые, мы рванули в Успенский.
— Куда? — окликнул нас какой-то руководящий дядя.
— В любой двор, — ответил я ему находчиво.
— Понял, только давайте побыстрее, колонна сейчас двинется.
Пока мы объяснялись с руководящим дядей, в Успенский переулок въехал автобус, из него выпрыгнули «люди в синих шинелях» и перекрыли нам дорогу.
— Куда? — спросил суровый старшина.
Я предъявил ему пропуск в МУР, который мне выдали по распоряжению комиссара Парфентьева.
Увидев заветные три буквы, старшина козырнул и сказал:
— Проходите.
По ту сторону невесть откуда взявшегося оцепления, нас ожидал верный друг Полухин.
Надо сказать, что оцепление просто выручило нас, когда десятого числа начался «разбор полетов» и партийное начальство взалкало нашей беспартийной крови.
Мы с Федоровским твердо стояли на своем: вышли из колонны по малой нужде, а когда хотели слиться с коллективом, чтобы пронести портрет и лозунг по Красной площади, нас просто не пустили, лишив таким образом гражданской радости.
Но это — через два дня, а пока вслед за нашим проводником мы спустились по Успенскому, на Петровке повернули и вошли под гостеприимную арку сада «Эрмитаж». Он был пуст и грустен: мерзли голые деревья, ветер волок по аллеям затоптанную осеннюю листву, пустые скамейки навевали горькие мысли об одиночестве. Но зато в перспективе осенних аллей, за неплотной сеткой ноябрьского дождя желтым дьявольским светом горели окна знаменитого кафе. Вот туда мы и поспешили. Уселись за столик и начали, как умели, согреваться.
А через полчаса в этот спасительный оазис ввалилась компания муровских оперов, сменившихся «с суток», во главе с Эдиком Айрапетовым.
Мы сдвинули столы и начали активно отмечать наступивший праздник. Потом компания стала редеть. Ребята из МУРа отправились к семьям, Юра Полухин и Женя Федоровский поехали продолжать ликование к своему другу, а мы с Эдиком остались за столом вдвоем. Мы были молоды, холосты и могли распоряжаться своим временем как нам заблагорассудится.
Когда вышли из кафе, дождь прекратился и пошел снег, аллеи и деревья стали сразу по-зимнему веселые. И народ в саду появился. Степенно гуляли пожилые пары, гостеприимно распахивались двери ресторана, пропуская компании наших веселых современников, у касс кинотеатра клубились молодые люди.
Навстречу нам от здания летнего театра шел статный, хорошо одетый, пожилой человек.
Эдик Айрапетов немедленно устремился к нему навстречу.
— Здравствуйте, Василий Васильевич, с праздником вас.
— И вас также, любезный Эдуард Еремеевич.
Пожилой человек с каким-то гвардейским шиком стянул с руки лайковую перчатку и протянул моему другу руку.
— Познакомьтесь! — Эдик представил меня.
Василий Васильевич ответил мне крепким рукопожатием, даже слишком крепким для его возраста.
— Мой друг, — сказал Эдик, — журналист. Он пишет о МУРе.
— Весьма похвально, — одобрительно сказал Василий Васильевич.
Мы перекинулись ничего не значащими фразами о погоде, празднике, общих знакомых. Прощаясь, Эдик спросил:
— А можно мы с тезкой зайдем к вам? Расскажете ему о деле Павленко.
— Милости прошу, — доброжелательно улыбнулся Василий Васильевич и откланялся.
— Кто это? — спросил я, когда мы вышли из сада.
— Гений, — ответил Эдик, — живая криминальная энциклопедия. О русских мошенниках знает все. Василий Васильевич работал еще в Московской сыскной полиции, потом в уголовно-разыскной милиции, потом в Центророзыске и всю жизнь занимался фармазонщиками.
Слышал, может, до революции был такой крупнейший аферист Купченко. Не знаю как, но в те годы он попал в Париж и там выдавал себя за крупного русского золотопромышленника. Короче, он начал обрабатывать одного безумно богатого американца и так запудрил ему мозги, что тот согласился вложить деньги в его дело и перевел на счет туфтовой фирмы несколько миллионов франков.
Американец был страстным собирателем картин и однажды, придя к Купченко, увидел у него полотно, за которым долго и безуспешно охотился. Он предложил Купченко огромные деньги, но тот сказал, что не может продать ее своему компаньону, так как не уверен в ее подлинности. Тогда американец привел к нему крупнейшего специалиста, попросив атрибутировать картину. Тот посмотрел и подтвердил ее подлинность.
— Он, видимо, «зарядил» эксперта? — догадался я.
