Виктор Козько
Прохожий
Провинциальные фантазии
Впервые он пришел ко мне в благословенную минуту. Даруется такая минута-мгновение изредка и далеко не всем и не всюду. Только в отмеченном и освященном кем-то краю. Не могу сказать кем - то ли нашими предками, то ли первосоздателем, самим Богом. Некой космической душой, присутствие которой всегда ощущается, если есть у тебя на это глаз и слух. Если душа у тебя не слепая, если ты не нищий душой, когда есть у тебя что положить в руку другому, похожему или даже совсем не похожему на тебя.
В приближении сумерек, когда солнце за небосклоном соскользнуло с каравая земли, чаще всего по осени, когда каравай этот уже взрезан плугами и, кажется, круто посыпан солью небес - пропечен, обласкан солнечными лучами, корки рыжих ржанищ полей, словно материнским легким рушником, обволакиваются паутиной бабьего лета, обещающей завтра, на восходе солнца, начало этого лета, угасанье его, - вот тогда в покое и тиши, в умиротворенном единении всего сущего и даруется земле и человеку то благословенное мгновение. Мгновение остановиться и оглянуться.
Солнца уже нет, а ближний лес и холм перед ним сверкают и светятся. И таким же ясным и чистым светом озарены лицо и глаза человека. Может, это и есть освящение земли, знак некий тайный ей и человеку, который живет на этой земле, завершил на ней один круг и начинает готовить себя к новому. Тихо вершится то самое чудо, когда голубь или голубка босыми ногами прохаживаются по нашей душе, неуловимое, непознанное и никем не объясненное, как явление чудотворной иконы. Кто-то молится земле и за землю, за каждого грешного из нас на ней.
Может, это сам Бог сошел с Олимпа или какой-то космический пришелец спустился с небес где-то за горизонтом, никем не видимый, потому что глазом его не охватить, бесконечно большой, мы пыль перед ним и прах мироздания. А он вышагнул из Вселенной, стал на колени и припал головой к равнинам полей, бескрайности лесов и рек Беларуси, положил на нее свой лучистый глаз. И отражение его лучистости достигло и охватило махонький приречный лесок за околицей нашей униженной сегодня нищенской деревушки, запало в душу и глаз. И лесок роскошествует, просвеченный насквозь его теплым взглядом, обласканный вселенским покоем, недокучливым сочувствием. И в душе нашей мир и согласие.
Вот в такую пору, когда я сам был на седьмом небе от всепоглощающей осенней благости, в далеком космосе, когда моя астральная душа покинула землю, избавилась будничности и отлетела на неведомую мне планету добра, пошла в путь по мирозданию, он впервые и посетил меня, пришел ко мне в гости. Рудовато-рыжий котик, хотя, вернее, не котик, а котище, такой он был огромный и до невозможности величественный. Благословенный неземной свет запал и в его сверкающий изумрудом глаз. Он отметил меня этим своим провидческим глазом, дарованным только существу разумному, хотя и немому. Глазом зверя, во взгляде которого сегодня больше сочувствия и участия, чем порой во взгляде человека, даже близкого тебе.
Спасибо, Всевышний, за эту едва осязаемую нами сегодня, высшую гармонию всего сущего, единение и связанность суетливо говорливого, жадного и хищного по натуре и безмолвного, но сочувствующего и доброго от природы. Изначально пришедшего в сей мир с пониманием глубинного равновесия и вечного покоя. Не будь этого, куда бы устремилась наша душа, к кому бы припала, где бы нашла успокоение, особенно сегодня, в такую глухую и смутную пору. Не напрасно же и совсем не случайно многие из нас именно сейчас вспомнили о братьях своих меньших. Ублажают и смотрят за ними с уснувшей уже было, но вновь пробужденной материнской и сыновней заботой. И слава Богу. Слава Богу, коты и собаки, рыбы, птицы и звери, что вы не гомо сапиенс, что не научились еще говорить, а то мы бы вас, гляди, и в парламент выбрали. Но вы отделены от нас языковым барьером, хотя я лично сомневаюсь, что существует между нами такой барьер. Больше похоже, что надоело человеку говорить с человеком. Тесно и одиноко стало ему на планете Земля, хочется вышагнуть из нее, да вот беда, уж больно узкие сам он себе штанишки скроил, мешают они сделать тот решающий шаг, дерзости нет признать, что мы не единственные на этой же земле и совсем не самые-самые. Все ищем подобных себе, с кем можно и на троих скинуться, кому можно было бы потом и морду набить.
