Почему ему казалось, что игры, в которые они играли все эти годы – игра в
– Он мертв? – неожиданно спросил он ее.
Вопрос, похоже, привел ее в замешательство.
– Конечно, мертв, – ответила она.
– Так ли это, Карис?
– Ради Бога, мы только что видели его похороны.
Она чувствовала его разум, твердое присутствие, у себя на затылке. Они много раз играли эту сцену в предыдущие недели – состязание на мощь силы воли, и она знала, что он слабеет с каждым днем. Впрочем, не настолько, чтобы стать ничтожным: он все еще мог наводить ужас, если это его устраивало.
– Расскажи мне о своих мыслях… – проговорил он, – чтобы мне не пришлось их искать.
Если она не ответит на его вопросы, а он войдет в нее насильно, наверняка увидит бегуна.
– Пожалуйста, – сказала она, притворяясь трусливой, – не делай мне больно.
Чужой разум немного отступил.
– Он мертв? – снова спросил Мамулян.
– В ту ночь, когда он умер… – начала она. Что она могла сказать, кроме правды? Ложь не годится – он все поймет. – В ту ночь, когда мне сказали, что он умер, я ничего не почувствовала. Никаких изменений не произошло. Не так, как когда умерла мама.
Она бросила испуганный взгляд на Мамуляна, чтобы усилить иллюзию подобострастия.
– И что из этого следует? – спросил он.
– Я не знаю, – ответила она совершенно честно.
– А ты догадайся.
И снова честно:
– Что он не умер.
На лице Европейца появилась первая улыбка, которую Карис когда-либо видела. Лишь намек, но он был. Она почувствовала, как он убрал рога своих мыслей и удовлетворился размышлениями. Он больше не будет давить на нее. Слишком много планов сейчас вертится у него в голове.
– О, пилигрим, – прошептал он, упрекая своего невидимого врага как горячо любимого, но заблудшего ребенка, – ты почти одурачил меня.
Марти последовал за машиной с шоссе и через весь город к дому на Калибан-стрит. Когда погоня закончилась, был ранний вечер. Припарковавшись на почтительном расстоянии, он наблюдал, как они выходят из машины. Европеец расплатился с водителем, а затем, после некоторого промедления отперев входную дверь, они с Карис вошли в дом, чьи грязные кружевные занавески и облупившаяся краска не выдавали ничего необычного на улице, где все дома нуждались в ремонте. На среднем этаже зажегся свет; кто-то опустил штору.
Он просидел в машине около часа, не сводя глаз с дома, хотя ничего не произошло. Она не появилась у окна, чтобы бросить ожидающему герою камень, завернутый в письмо, или поцелуй. Но Марти и не ждал таких знаков; они были вымышленными способами, а все это – реально. Грязный камень, грязные окна, грязный ужас, притаившийся внизу живота.
Он не ел нормально с тех пор, как увидел объявление о смерти Уайтхеда; и теперь, впервые с того утра, чувствовал здоровый голод. Оставив дом в сгущающихся сумерках, Марти отправился искать себе пропитание.
Лютер укладывал вещи. Дни, прошедшие после смерти Уайтхеда, напоминали вихрь, и он был потрясен ими. С таким количеством денег в кармане каждую минуту ему приходил в голову новый вариант – фантазия, которую теперь можно осуществить. По крайней мере, на короткое время он решил поехать домой на Ямайку и провести там долгий отпуск. Он уехал, когда ему было восемь, девятнадцать лет назад; его воспоминания об острове были сказочными. Он готов к разочарованию, но, если ему не понравится это место, не важно. Человек с его новообретенным богатством не нуждался в особых планах: он мог двигаться дальше. Другой остров, другой континент.
Он уже почти закончил приготовления к отъезду, когда снизу его окликнули. Голос был незнакомый:
– Лютер? Вы там?
Он вышел на верхнюю площадку лестницы. Женщина, с которой он когда-то делил этот маленький домик, ушла от него полгода назад, забрав их детей. Дом должен был пустовать. Но в холле кто-то был, и не один, а двое. Его собеседник, высокий, даже статный мужчина, смотрел на него с лестницы; свет с площадки падал на его широкий гладкий лоб. Лютер его уже видел – может, на похоронах? Позади него, в тени, стояла более массивная фигура.
– Я хотел бы поговорить с вами, – сказал первый.
– Как вы сюда попали? Кто ты такой, черт возьми?
– Всего пару слов. О вашем работодателе.
– Вы из прессы, верно? Послушайте, я рассказал все, что знаю. А теперь убирайтесь отсюда, пока я не вызвал полицию. Вы не имеете права вламываться сюда.
Второй человек вышел из тени и посмотрел наверх. Его лицо было накрашено – это было заметно даже на расстоянии. Плоть напудрена, щеки нарумянены: он напоминал пантомимную матрону. Лютер отступил с верхней ступеньки лестницы, его мысли лихорадочно заметались.
– Не бойтесь, – сказал первый мужчина, и то, как он это сказал, заставило Лютера испугаться еще больше. Какие возможности может таить в себе подобная вежливость?
