Как только Марти добрался до того места, куда вошел с пожарной лестницы, идти стало легче. Только приблизившись туда, где ступени были устланы ковром, он понял – эта мысль вызвала улыбку на его губах, – что пришел без оружия и без плана, каким бы примитивным он ни был, как вытащить Карис. Все, на что он мог надеяться, – это то, что она больше не является важным пунктом в повестке дня Европейца, ее могут не заметить в течение нескольких жизненно важных моментов. Ступив на последнюю лестничную площадку, он увидел свое отражение в одном из зеркал холла: худой, небритый, на лице виднеются пятна крови, рубашка потемнела от нее – похож на сумасшедшего. Этот образ точно отражал то, каким он себя представлял – отчаянным, варварским, – и придал смелости. Он и его отражение согласились: он был не в своем уме.
Всего во второй раз за время долгих отношений они сидели друг против друга за крошечным столиком и играли в «двадцать одно». Игра прошла без происшествий: казалось, они были более равны, чем сорок с лишним лет назад на Мурановской площади. Пока играли, они разговаривали. Разговор тоже шел спокойно и без драматизма: об Эванджелине, о том, как в последнее время упал рынок, об Америке и даже, по ходу игры, о Варшаве.
– Ты когда-нибудь возвращался? – спросил Уайтхед.
Европеец покачал головой.
– То, что они сделали, просто ужасно.
– Немцы?
– Градостроители.
Они продолжали играть. Карты тасовались и сдавались снова, тасовались и сдавались. Легкий ветерок от их движений заставлял мерцать пламя свечи. Игра пошла сначала в одну сторону, потом в другую. Разговор прервался и начался снова: светская, почти банальная болтовня. Казалось, в эти последние минуты, когда им так много нужно сказать друг другу, они не могли сказать ничего существенного, боясь, что это откроет шлюзы. Только однажды беседа показала истинную суть – переросла из простого замечания в метафизику за считаные секунды.
– По-моему, ты жульничаешь, – небрежно заметил Европеец.
– Ты бы не сомневался, если бы я так поступил. Все трюки, которые я использую, – твои.
– Да ладно.
– Это правда. Все, что я узнал о мошенничестве, узнал от тебя.
Европеец выглядел почти польщенным.
– Даже сейчас, – прибавил Уайтхед.
– Даже сейчас что?
– Ты все еще жульничаешь, не так ли? Ты не должен быть жив, не в твоем возрасте.
– Верно.
– Ты выглядишь так же, как в Варшаве, плюс-минус шрамы. Сколько тебе лет? Сотня? Сто пятьдесят?
– Больше.
– И какой тебе от этого толк? Ты боишься больше, чем я. Тебе нужен кто-то, кто будет держать тебя за руку, пока ты умираешь, и ты выбрал меня.
– Вместе мы могли бы никогда не умереть.
– Э-э?
– Мы могли бы основать целые миры.
– Сомневаюсь.
Мамулян вздохнул:
– Значит, все дело было в аппетите? С самого начала.
– По большей части.
– Ты никогда не стремился разобраться во всем этом?
– Разобраться? Нет никакого смысла в нем разбираться. Ты сам мне это сказал: таков был первый урок.
Европеец бросил свои карты: расклад был проигрышный.
– Еще разок? – предложил Уайтхед.
– Только один. А потом нам действительно пора.
На верхней площадке лестницы Марти остановился. Дверь в номер Уайтхеда была приоткрыта. Он понятия не имел о географии соседних комнат – два люкса, которые он исследовал на этом этаже, оказались совершенно разными, и он не мог предсказать планировку третьего. Вспомнил свой предыдущий разговор с Уайтхедом. Когда все закончилось, у него возникло впечатление, что старик прошел довольно большое расстояние, прежде чем закрылась внутренняя дверь, положившая конец разговору. Значит, там длинный коридор, возможно предлагающий несколько укромных мест.
Колебаться бесполезно; стоя здесь и жонглируя своими шансами, он только усиливал нервозность. Нужно действовать.
У самой двери он снова остановился. Изнутри доносились приглушенные голоса, словно говорившие находились за закрытыми дверями. Марти положил пальцы на дверь номера и осторожно толкнул ее. Дверь приоткрылась еще на несколько дюймов, и он заглянул внутрь. Как он и предполагал, в номер вел пустой коридор, где было четыре двери. Три закрыты, одна приоткрыта. Из-за одной из закрытых дверей доносились голоса, которые он услышал. Он сосредоточился, пытаясь уловить хоть что-то в этом бормотании, но не смог разобрать почти ничего. Однако узнал говоривших: один – Уайтхед, другой – Мамулян. Тон разговора был очевиден: джентльменский, вежливый.
Уже не в первый раз он жаждал обладать способностью прийти к Карис тем же путем, каким она пришла к нему: разумом отыскать ее местонахождение и обсудить наилучшие способы побега. А так всё – как обычно – во власти случайности.
