— Мой господин спрашивает, как быть с Казанью и Астраханью, — звонко спросил узкоглазый татарин.
Царь слегка растянул в улыбке тонкие губы.
— Этот вопрос мы должны решить только с полномочным посольством, — ответил он уклончиво. — Такое мое разумение, что ты не можешь принимать в этом участие.
Татарин нервно сглотнул, но сдержался. Иван Васильевич прямо намекал, что считает его никем.
— Что мне передать моему господину? — буркнул он.
— Что простой обмен гонцами и грамотами мне не по сердцу, — отозвался Иван IV. — Пусть снарядит послов из Крыма, и с ними обговорим все касаемо Москвы и вашего ханства.
Гонец побагровел.
— Мой господин интересовался, не боишься ли ты новой войны, — прошелестел он. На его удивление Иван Васильевич воспринял это спокойно.
— Я боюсь войны не более, чем твой господин, — ответил он. — И советую ему напомнить, что я бы на его месте не надеялся, что землю нашу покорил; сабля сечет временем, а если станет часто сечь, то затупится, а иногда, бывает, и острие у нее изломается.
Гонец заскрипел зубами, но продолжал с плохо скрываемой злостью:
— Не пожелал ты вернуть моему господину печать его, пришли хотя бы две тысячи рублей на подарки его детям.
Царь откинулся на спинку трона и громко расхохотался:
— Передай своему господину, что недавно он писал мне: дескать, казна моя и богатство праху уподобились. Отчего ж посылает такие запросы? Скажи ему: было бы у меня не две тысячи, а двести рублей — отдал бы ему. Но и они пеплом стали. А что до печати его… Рад бы найти, да затерялась она в моей земле. Так и передай своему господину.
Гонец оскалился, показав мелкие, как у хорька, белые зубы.
— Вряд ли, царь, ответ твой придется по нраву моему господину.
— Это мне неведомо. — Иван Васильевич отвернулся, как бы желая показать, что переговоры окончены. Татарин с явным неудовольствием вышел из зала.
— Скажи, государь, ты действительно войны новой с татарвой не боишься? — спросил Малюта Скуратов, поглаживая окладистую бороду. — Девлет Гирей такого ответа не стерпит — погонит на нас свое войско.
Иван Васильевич улыбнулся, на этот раз широко, радостно, и его необычное лицо сделалось добрым, располагающим.
