Проклятая полностью

Сестренка разбивает свое яйцо, а я ей дарю сюрприз из моего яйца – заколочку в виде попугая. Может, она хоть так простит меня за сегодняшнюю выходку.

Сразу же после кофе папа ушел из дому, а мама начала мыть посуду. А я все сижу за столом, положив перед собой зеленую обертку от шоколадного яйца. Послюнив палец, я подбираю с нее даже и оставшиеся внутри шоколадные крошки. А это требует аккуратности, терпения и внимания.

– Мама, сегодня днем я пойду в церковь, на службу. Хорошо?

Я встала. А она, соглашаясь, только кивнула головой. Она уже моет тарелки.

У меня весь рот в шоколаде. Но я чувствую какой-то другой, совсем не шоколадный, вкус. Но все никак не могу от него избавиться.

Вот уже три недели Анна не выходит из дому. И все эти три недели она не спит. Ее сестренка нервничает. Раздражается по пустякам. Аурора плачет. А ее муж не разговаривает.

А Анна?

А вот Анна всех успокаивает. Анна переживает за своих родных, заботится о них. И хотела бы восстановить разрушенное – склеить то, что уже разбито.

Когда разбивается зеркало, люди говорят, что теперь семь лет счастья не будет. Но потом черная полоса все-таки проходит, и после седьмого года наступает восьмой. Но вот когда в тринадцать лет разбивается вся жизнь – тогда-то что происходит? Тогда-то что нужно сделать? И кончится ли она вообще когда-нибудь, эта черная полоса?

– Надо запастись терпением, – говорит Анна матери. – Вот увидите: все пройдет.

То же самое она повторяет и сестренке. Но сама этому не верит.

Этой ночью ей снова позвонили по телефону.

Я бегу, опустив голову на грудь и не поднимая глаз. Бегу – и не смотрю никому в лицо. Ведь я уверена, что если подниму глаза, то тогда каждый увидит те мысли и образы, которые как ледяные фигуры теснятся у меня в голове. Они стоят у меня перед глазами весь день и все время возвращаются. Я от них отмахиваюсь, но они не исчезают, а только уходят все глубже и глубже. Но вот если я подниму глаза, то тогда все узнают, что они заставляли меня делать. И тогда все увидят, что произошло там, в домике. Увидят меня голой, на том столе. Но они меня и так видят – видят это сквозь мои глаза, как через стекло. Потому-то я и бегу. Бегу, прижав руки к груди.

Все свои игрушки я сложила в сумку и бросила в подвал. Теперь они там как в тюрьме. Теперь они на меня уже не смотрят, но это мне почти не помогло: мне все равно не удержать мою тайну. А если я опять встречу Доменико? А если они меня снова отвезут в тот дом? Значит, надо просить о помощи. Сама по себе, одна, я с этим не справлюсь.

Добежав до площади, я остановилась и пошла медленнее, чтобы никто не заметил, как я спешу. Я иду медленно, но решительно, прямо к церкви.

Освещенная желтыми огнями иллюминации, церковь словно парит в темном небе. Она похожа на ракету. Я открыла дверь, и меня встретила глубокая тишина, окружило теплое благоухание ладана. Блеск золота и белизна стен меня ослепили, и я поневоле остановилась на пороге. Но потом я перевожу дух и умоляю сердце немного успокоиться.

На скамейках первого ряда сидят несколько женщин. Они молятся, перебирая четки.

«Аве Мария…» Стоило мне услышать эти слова, как почему-то сразу подступила тошнота. Но во рту у меня все пересохло. Мышцы желудка сокращаются впустую, и в горло поднимается отрыжка от съеденного шоколадного яйца, которое мне подарили на Пасху.

Я вошла в церковь, и дверь, закрываясь за мной, громко хлопнула. Какая-то старуха обернулась, но я на нее даже не посмотрела. Я же пришла к священнику. Оглядевшись по сторонам, я его увидела.

Вот он.

– Дон Антонио, мне нужно с вами поговорить.

– Анна, голубушка, это ты? А вчера-то ты куда исчезала? В хоре мне сказали, что ты вдруг взяла и куда-то ушла. Ты же нам была так нужна.

– Вот об этом-то я и хочу с вами поговорить, дон Антонио.

Я серьезна, как никогда. Священник оглядывается вокруг.

– Послушай, сегодня Пасха, и у меня столько дел. Скоро начнется служба, и мне еще нужно к ней подготовиться. Это очень важная, торжественная служба, – говорит он мне.