– Но… – прерывает ее мой отец, и мы оборачиваемся к нему. – Но, адвокатесса, отсюда мы никуда не уедем. Потому что мы не хотим, чтобы нас считали преступниками. Преступники удирают. Ну а мы-то почему должны удирать, а? Моя дочь заявила о том, о чем она сочла нужным заявить, и мы решили ее поддержать. И вот теперь нам надо удирать? А с какой стати? Разве я бандит? Мафиози? – Отец говорит медленно.
Едва он успел замолчать, как заговорила мать.
– Так, значит, мы уже никогда не сможем сюда вернуться? А если у нас умрет кто-то из родственников? Мы что, не попадем на похороны? А если у наших родственников будет свадьба? Мы что, уже никогда не сможем с ними общаться? – причитает моя мать, у которой тут родители, одиннадцать сестер и еще двадцать племянников и племянниц.
– Да и я не хочу уезжать в другой город. Что мы там будем делать? Еще подумают, что мы удираем и подчиняемся вот этим, здешним. И это после того, как они такое сделали с Анной? Это им надо отсюда удирать. А уж никак не нам. – Даже моя сестра и та взбунтовалась.
Ну что ж, вот вся моя семья и высказалась. А она у меня маленькая, но сплоченная.
Адвокатесса им ничего не возразила, но ее лицо потемнело.
А я пока молчу, но все ждут, что я скажу и что я обо всем этом думаю.
Что я думаю? Чего бы мне хотелось? Что до меня, то я бы отсюда уехала, и немедленно. И неважно куда, в какой именно город. Уехала бы – и все. Но только вместе со всеми моими домашними, а не одна. Но уж если они хотят остаться, то тогда и я тоже останусь.
– Тут у меня и работа, тут у меня и семья. Тут наш дом, наши традиции, – гнет свою линию мой отец.
– Мы люди простые, так чего же мы там забыли, в большом городе? – сетует моя мать.
И вот тогда слово беру я:
– Адвокатесса, нам звонят по телефону, нам угрожают. Они убили нашу собаку, измазали свиной кровью наше белье на веревке… Но даже если нам и придется жить дома как взаперти и даже если произойдет что-нибудь… ужасное… мы все равно отказываемся от программы защиты. Нет, отсюда мы никуда не уедем.
Словно хрустальные бокалы в корабельном трюме. Это вот мы. Вот так мы и существуем у себя дома – словно хрустальные бокалы. Не падаем, держимся, но дрожим. Держимся рядышком, но с трудом удерживаем равновесие всякий раз, когда налетает очередная волна.
Адвокатесса как могла пыталась меня уговорить, приводила возможные доводы, но все время повторяла, что в любом случае выбор останется только за мной. Я отказалась от программы защиты. Начальник отделения полиции Сан-Мартино помог мне составить заявление. В нем я обвиняла в столкинге и соседей по дому, которые мне угрожают, и тех, кто хочет выгнать меня из родного города. Адвокатесса Розальба мне объяснила, что закон о столкинге – это такой новый закон, направленный на защиту женщин, да и вообще всех тех, кого донимают чересчур настойчивыми угрозами. И я стала первой в Италии, кому государство предложило программу защиты. И вот теперь я думаю: «А ведь я, наверное, и впрямь боюсь».
И вот я сажусь на кровать и пишу.
Пишу президенту республики, пишу карабинерам, пишу судье суда в Палми. И прошу их помочь мне и моей семье, потому что мы не хотим уезжать из Сан-Мартино. Это же наше право – остаться жить там, где мы родились.
Я прошу, чтобы они помогли нам здесь, в нашем городе. В Калабрии. Я же подала заявление в суд, и они меня выслушали. Ну и на этот раз они меня тоже не бросят.
