Отец и кузен оказались на одной войне, но на разных фронтах. Франсуа прямо сейчас лежал на лечении за океаном, не в силах преодолеть полмира в силу тяжелого ранения в живот. Я не получал от него никаких вестей, вернее, правильнее сказать, непосредственно от него. И все же до меня доходили слухи о службе моего кузена, и притом, что я никогда не чаял сыскать успеха в ратном деле, слава Франсуа досадно саднила мою гордость.
Но мне ничего не оставалось, как мириться с успехом кузена, и, положа руку на сердце, признать за ним его заслуги. Я охотно верил в то, что Франсуа действительно мог сделаться самым что ни на есть героем, способным проявить силу духа даже среди пылающего адского пекла.
Тем же временем у меня и Святого Стефана дел заметно прибавилось. До сих пор поразительно, сколь удачно судьба свела меня с герром Хёлле, как быстро и как уместно был возведен госпиталь, точно само Провидение вело меня к этому свершению.
Я был польщен той поддержкой, которую благородные месье и мадам оказывали моему богоугодному предприятию. Будучи столь увлеченным безродными бедняками, которые представляли для меня вполне себе практичный интерес, я совершенно забыл и о господах моего окружения.
Как выяснилось с их же слов, я многим спас жизнь и здоровье, хотя, признаться, мне сложно ложились на память случаи без каких-то аномальных примечательных курьезов. Так что я каждый раз будто бы знакомился заново с людьми, которые находились в моем попечении долгий срок – один офицер вообще заявил, что лечился лично у меня больше года, а мне уже было неловко как-то спорить.
Вот так вот я, ставши большим отшельником, чем прежде, стал вхож в салоны, и на балах шептались, не явится ли молодой граф Готье? Что было в общем-то настолько лестно, что я даже пересиливал себя, стараясь укрепить не столько свою репутацию, сколько репутацию Святого Стефана.
К слову, о роскоши и былом размахе празднеств Франция на время должна была забыть. Но, разумеется, должна – не значит, что в действительности так и происходило.
Отчаянная жажда былого великолепия толкала мое окружение к неистовым безумствам. Расточительность достигала поистине пугающих масштабов. Это походило на отчаянную предсмертную лихорадку, как больные на смертном одре чувствуют прилив сил, неведомый ими при жизни. Подобная деятельность вспыхивает с прощальной торжественностью. Люди, окрыленные таким воодушевлением, радуются и ликуют, видя, как наступает светлая полоса. До чего же горько мне, врачу, наблюдать за их счастьем, ведь кому, как не мне знать, что смерть ночует у его кровати каждый день. Да, смерть стала самым частым гостем, которого принимали днем и ночью, на улице и дома, в бедности и грязи или в особняках, дворцах и залах, увитых лепниной, золотом и расписанных фресками.
Так Франция свыклась с этим мрачным гостем, умалчивая о его очевидном присутствии. Балы шумели, несмотря на разруху, несмотря на то, что люди падали замертво от голода и болезней. И речь сейчас не о черни, которая всю свою жизнь тянула унылое полускотское существование, и любое волнение экономического устройства милосердно останавливало их страдания.
Волею судьбы я оказался на улицах этого и без того ненавистного города, так теперь еще каждый второй прохожий был истощен настолько, что мне хватало одного взгляда, чтобы считать вероломное отречение от всего человеческого.
У меня были смутные догадки, что горожане, доведенные голодом до отчаяния, теперь невольно причастились к зверским порокам и день ото дня теряли человеческий облик. Я видел в их глазах что-то похожее на опустошенные стеклянные шары, вложенные в глазницы уродливым чучелам, а любое чучело уродливо, с этим спорить глупо.
Эти пустоты вместо живых взглядов провожали меня во время моей короткой отлучки в Париж. Мне пришлось все же посетить этот ненавистный городишко, ибо мой волшебный алхимик соглашался на свидание лишь в своей лавке, которая укромно притаилась в грязном и зловонном переулке.
Разумеется, меня не ожидал никакой сказочный персонаж – волшебным алхимиком я его обозначил за незнанием имени этого торговца. Скорее всего, его звали Якоб, Ноа или что-то в этом духе. Он был бескомпромиссен в торговле – я это сразу понял и выложил ту цену, которую он назвал с самого начала.
Он поблагодарил меня, и в голосе зазвучал ближний восток. Я коротко кивнул и поспешил вернуться домой, ведь жизнь моих людей в госпитале Святого Стефана буквально висела на волоске.
Будучи истинным хозяином своего поместья, я не скупился на лекарства и еду, переплачивая втридорога. Когда я был мальчишкой, я был уверен, что призраки и мрачные тени отступают, когда отец находится в замке, признавая в нем истинного хозяина. Теперь я с доброй улыбкой вспоминал это наивное убеждение. После стольких лет это бремя, бремя настоящего хозяина поместья, легло на мои плечи, и едва ли я бы носил королевскую мантию с такой же гордостью.
