– А как это вы видите мир ровно наполовину? – спросил я, положа руку на сердце. – Меня с детства окружали знамения, сокрытые от прочих глаз. Ты знаешь, Франс, что я не вру. Помнишь, как я нашел закатившиеся за кровать часы? Отец обыскался их, велел перевернуть весь дом. И мне, конечно же, никто не поверил бы, расскажи я свой сон накануне, что я видел, как они притаились там, ближе к изголовью, и от удара стрелки замерли без четверти двенадцать, и пошла трещина, похожая на раздвоенный змеиный язык, рассекающая стекло, но, слава богу, не фарфоровый циферблат. Ты же помнишь? Я лишь с тобой поделился тем сном. Даже от отца умолчал.
Взгляд кузена все глубже уходил в далекое прошлое. Добрая улыбка мягко скользнула на его губах.
– Помню, помню… Как такое забыть? – ухмыльнулся Франсуа. – Ты меня тогда славно напугал.
– Да я сам был в ужасе, – всплеснул я руками.
Вечером я, Лю и Франсуа пошли на берег озера. Ласковый закат пестро раскрасил окрестности. Клочки облаков заволокли все небо и сейчас ловили своими пуховыми волокнами благородное розовое золото закатного солнца. Все царственное великолепие, столь щедро занимающееся на небе, отражалось в озерной глади. Безветрие сохраняло тихую ее и позволяло глядеться точно в зеркало.
Невесомые объятия холодной воды охватили все мое тело сразу. Дыхания хватало надолго. Мое собственное сердцебиение отчетливо раздавалось здесь, под водой. Оттолкнувшись от дна, я вырвался вверх. Первый глоток воздуха был самый жадный, но именно он и заставляет чувствовать саму жизнь на вкус, это давление в груди, когда распирает от слишком глубокого вдоха. Насладившись ободряющим заплывом, я вышел на берег. Там на тканом ковре с иранским узором сидел Франсуа, а рядом с ним дремал Лю. Мальчик лежал на боку, поджав под себя ноги, подложив под голову сложенные руки. Едва я умилился, что, впрочем, вполне свойственно для любящего родителя в схожих обстоятельствах, как улыбка сама собой сошла на нет. Взор кузена был чем-то встревожен. Он уставился куда-то на противоположный берег, заросший соснами. То было дикое место, совсем не пригодное ни для рыбалки, ни тем более для купания – слишком крутой утес. Франсуа что-то выглядывал там вдалеке, и я кивком спросил, в чем дело. Де Ботерн поднялся с ковра, видимо, не желая нарушить сна моего сына.
– Какие дикие звери тут бродят? – спросил кузен, когда мы сделали несколько шагов прочь.
– В непосредственной близости к госпиталю – никаких, – ответил я. – Здесь слишком шумно, новый народ то приезжает, то уезжает. Ты помнишь, какая толкотня была наутро после юбилейного вечера? Никакой крупной дичи я тут не видал, сколько себя помню.
– Значит, почудилось, – вздохнул Франсуа, обернувшись через плечо.
Его взгляд вновь обратился к дикому берегу.
– Что за зверь тебе почудился? – спросил я, сдерживая волнение и дрожь своего голоса.
– Да вот, самому бы знать, – кисло усмехнулся кузен. – Не то волк, не то…
Он умолк, собираясь с мыслями, и, надеюсь, не замечал моего пристального взора.
– Должно быть, почудилось, – повторил он.
Мой взгляд уже искал там, среди сосен, объятых вечерним заревом, здоровую горбатую фигуру Слепыша. Его шерсть, должно быть, неистово горит в свете позднего солнца, а маленькие глаза никак не реагируют на свет. Но тепло, он не может не чувствовать тепла.
– Если вдруг что увидишь, дай знать, – вздохнул я.
Никто из «Стефанов» не возражал против отъезда кузена. Его отменное здоровье, по крайней мере, физическое, не подвергалось никакому сомнению. Что же касается его душевных терзаний – все было много проще. Франсуа спешил домой, к своей дорогой семье. Мы простились на ранней заре, еще до восхода солнца. Напоследок мы пообещали друг другу беречь себя и обнялись намного крепче, чем при нашей встрече.
Каменистая дорожка постепенно зарастала мхом, травой, и самые бойкие цветы упрямо пробирались сквозь просветы меж плит. Не помню, от каких именно дум меня отвлек шум кареты. С удивлением я оглянулся через плечо, будучи на полпути к шале. Первой мыслью было то, что Франсуа забыл какую-то вещь у меня, но даже сквозь ранний сумрак было видно, что это другие лошади и другая карета.
Не ожидая никаких гостей в этот час, я решил было встретить гостя уже днем, поспав хотя бы несколько часов. Где-то за лесом уже золотилась заря. Однако врожденное любопытство взяло верх. Неспешным шагом я вернулся назад, к крыльцу, и, скрестив руки на груди, ожидал столь припозднившегося гостя.
Дверь со скрипом отворилась, и фигура, облаченная в строгий черный сюртук с высоким воротником, сошла на землю, не дожидаясь помощи пажа или кучера. Старомодная треуголка была надвинута, закрывая лицо. Наконец гость поднял на меня взгляд.
– Прости, что не поспел на торжественный вечер, – произнес отец, снимая шляпу.
Голос вырвал меня из охватившего оцепенения. Я медленно спустился по ступеням, боясь упасть, ведь ноги мои дрожали от волнения.
– Ты приехал? – спрашивал я, ибо с трудом верил своим глазам.
