Оливио Кардуччи громко зачмокал губами, не в силах подавить бурное слюноотделение. Капитан умел покушать и знал толк в пище.
— Тише, капитан, тише, — усмехнулся Арман Ги, — по-моему, вы спешите.
— За этого каплуна и кувшин вина я готов сейчас отдать любой из оставшихся у меня кораблей.
— Опять вам повторю — тише! А то одного корабля может и не хватить.
Пленников втолкнули внутрь и заставили встать на колени. Картина им открылась обыкновенная. Костер, вертел, жир, капающий на угли. Несколько человек, деловито возящихся с тушей. Отблески на грубых каменных стенах. Главный, видимо, вон тот, на толстом бревне, судя по громадной фигуре, сапогам с отворотами, усыпанными стершимся серебром и поясу, также щедро украшенному этим благородным металлом. И, самое главное, он был без этой дурацкой черной маски. Видимо черное — это цвет низших служак, господа предпочитают другие цвета.
— Приветствую вас! — заговорил кто-то негромким голосом и это был не гигант в роскошном поясе. Маленький худой человечек с постным лицом в сером кафтане школярского вида. Так мог одеться и мелкий чиновник провинциальной нормандской канцелярии.
Он появился из темноты совершенно незаметно.
Пленники вразнобой и на разных языках поприветствовали хозяев костра.
— Меня зовут Андре Пикто.
— Оливио Кардуччи, — торопливо сказал капитан.
Он спешил рассказать о себе все, чтобы поскорее стала очевидна его ценность и стало невозможным убить его.
— Я купец, генуэзский купец. Я богат. То есть достаточно богат, чтобы заплатить за то… чтобы вы, господа, отпустили меня. За плату.
И чиновник и посеребренный гигант не выразили ни удивления, ни чрезмерной радости. Наверное, им уже не раз приходилось сталкиваться со столь бурным выражением готовности сотрудничать в деле организаций выкупа.
— Тот корабль, который мы захватили вчера, твой?
— Да, мой. Но у меня есть еще. Там в Генуе.
— Но если ты так богат, то почему сам плаваешь в качестве капитана?
— Заболел, — дыхание Кардуччи сбивалось, — заболел капитан этого корабля Фонола, а в конце сезона найти надежного человека трудно. А тут выгодный рейс. Я сам решил, я…
Чиновник еще некоторое время с пристальным вниманием рассматривал итальянца, словно определяя на глазок насколько ему можно верить. Наконец сказал, ни к кому не обращаясь:
— Уведите.
— Уведите! — громко повторил гигант. Сразу же из трепещущей темноты материализовалось двое вооруженных людей. Они взяли капитана за локти. Третий неуловимым движением разрубил путы связывающие платежеспособного генуэзца с французом.
Кардуччи увели. Явно в сторону противоположную той, где находился загон с остальными пленниками.
— А теперь ты, — сказал худощавый.
Арман Ги поклонился, предлагая тем самым говорившему уточнить значение сказанных слов.
— Как тебя зовут?
— Кретьен Ардан.
— Ты дворянин?
— Да.
— По одежде не скажешь.
— Я небогатый дворянин.
— И не слишком гордый, ибо даже небогатый дворянин лезет из кожи вон, чтобы выглядеть богатым.
Раздражение, прозвучавшее в реплике, явно имело своей причиной признание Кретьеном Арданом, что он беден. Арман Ги отдавал себе отчет в том, что такое поведение может не пойти ему на пользу, но возможности вести себя по другому у него не было.
— Я понимаю, что не представляю для вас большой ценности, — начал было он.
— И какой толк, что ты это понимаешь! — грубо прервал его худощавый, но закончить это рассуждение он не успел. К костру кто-то приблизился из темноты. Видимо, кто-то по-настоящему важный, судя по поведению присутствующих — все вскочили. Как следует рассмотреть явившегося Арману Ги не удалось, он не покинул мрака, только смутная фигура рисовалась в углу. Но зато голос этой смутной фигуры показался бывшему комтуру чрезвычайно знакомым. Он мог бы поклясться, что где-то его слышал.
Закончить свои размышления на эту тему ему не дали. Худощавый велел увести нищего пленника. Получив чувствительный толчок в спину, Арман Ги свалился на колени, был поднят с них мощными руками и направлен в сторону выхода.
«Опять в загон», — догадался он.
И оказался прав.
Следующие несколько дней были проведены в жилище для скота. Ночи стояли прохладные, но, слава богу, сухие. Стражники разрешали жечь костры. Но делали это не из заботы о здоровье охраняемых или их комфорте, а для того, чтобы было легче за ними следить.
Арман Ги постоянно мерз и неуклонно скатывался в состояние беспробудной прострации. Хуже всего — неопределенность. Легче переносить тяготы, зная их предел.
Единственной удачей к исходу третьего дня стало то, что его перевязали в одну пару с Лако. Умер толстый византиец. Смерть эта удивила многих. Все были убеждены, что он освободится легче и раньше всех, ибо он был богат, много богаче самого Оливио Кардуччи. Но, на свою беду, жирный грек оказался фаталистом. Он решил, что если ему суждено спастись, он спасется и так, а если ему суждено погибнуть, какой смысл помимо жизни расставаться еще и с цехинами.
