— Ваша кандидатура (де Прато прекрасно знал, что Генрих Люксембургский является также и кандидатурой самого Климента V), так вот, ваша кандидатура заслуживает того, чтобы рассмотреть ее поподробнее. Очень скоро мы этим займемся. Когда можно ожидать выборов?
— Когда вы их назначите, Ваше святейшество.
— Я имею в виду, сколько времени я смогу их оттягивать, де Прато?
— Не уверен, что с этим следует тянуть, — тут кардинал перехватил внимательный и неприязненный взгляд папы, — но если вы сочтете нужным это сделать, то можно, таким образом, выстроить выполнение всех предвыборных формальностей, что дело затянется до осени.
— Глубокой осени?
— Может быть.
Его святейшество вставил ноги в удобные, растоптанные туфли, кряхтя встал и направился к невысокому уютному павильону, на веранде которого был накрыт завтрак.
Де Прато безмолвно направился за ним, сбивая полами своей сутаны головы одуванчиков.
Когда Клименту V налили питье из высокого кувшина в большой граненый кубок из итальянского стекла , (де Прато предпочитал не знать, что именно это за питье), он спросил кардинала, разминавшего серебряной двузубой вилкой горку лангедокского творога с зеленью:
— Кому именно предназначены эти сто пятьдесят тысяч?
— По моим сведениям, архиепископам Майнца и Трира. Полагаю, как наиболее нуждающимся.
Его святейшество вдруг очень развеселился, даже изволил расхохотаться.
— А вы отбываете во Франкфурт завтра?
— Сегодня, — кардинал попробовал творог с таким видом, что стало понятно — еда не является его страстью.
Папа оторвался от бокала и сочувственно сказал:
— Ваша сутана в пыли, вы ведь прибыли только что. Я не хочу, чтобы мой умнейший я ценнейший друг умер на большой дороге от усталости.
— Я понимаю иронию, которая скрыта в ваших словах, но не только желание произвести на вас благоприятное впечатление своим усердием движет мною. Течение дел, как я понимаю, дает мне указание и составляет календари.
Папа понимающе прикусил верхнюю губу, вздохнул, посмотрел на солнце сквозь стекло своего бокала.
— За ваши успехи.
— Благодарю вас, — просто сказал де Прато. Он доел творог, запил его ключевой водой. И попросил разрешение уйти.
— Куда же вы?! — искренне изумился Климент V, — сейчас будет баранья нога.
Кардинал поклонился со всей возможной церемонностью.
— Ведь сегодня не постный день, де Прато!
— Когда постна вся жизнь, что значит скоромность одного дня.
Хотя каламбур показался папе несколько невразумительным, он не стал задерживать хлопотливого гостя. Подумал даже, что в одиночестве позавтракает с большим аппетитом.
— Ну что ж, — сделался вполне серьезным Климент V, — идите. А напоследок вот еще что: вы тут несколько раз говорили «по моим сведениям, по моим сведениям». У вас хорошие помощники. Конечно, я слыву почти таким же скупым, как Филипп, но для поощрения ваших людей я готов выделить известную сумму… — Не думаю, что в этом есть нужда, Ваше святейшество. Люди эти, есть род продажных тварей. Они предают своих господ и друзей только потому, что мы нащупали их тайные и скверные слабости. Они право, удивятся если я им дам деньги, возомнят о себе, что представляют для меня ценность и станут работать хуже. В интересах дела — не надо тратиться на них.
Клименту V это предложение понравилось, потому что на самом деле он в своей скупости намного превосходил короля Франции.
За полтора года проведенных в каменном узилище, и без того внушительная шевелюра Жака де Молэ сделалась совсем ветхозаветной на вид. Борода достигала пояса. Если присовокупить к этому угрюмо горящие глаза — следствие полумрака, в котором ему приходилось постоянно находиться — то портрет можно считать законченным.
Условия заключения были весьма жестки, спать приходилось на голой деревянной лавке, еда представляла собой однообразную жидкую похлебку с куском черного хлеба. Ко всему этому можно было притерпеться, единственное, что составляло предмет постоянных, неизбывных мучений Великого Магистра — это одиночество. Тюремщика, приносившего два раза в день еду, человеком считать было нельзя, он давно слился с окружающей обстановкой, как какая-нибудь колонна или дверь. А ведь известно, что человек ищет в человеке прежде всего собеседника.
Следующей по порядку и значению после лютого одиночества была неизвестность.