Наконец винир устал от собственной пылкой речи и смолк, переводя дух и вытирая вспотевший лоб. Взглянул укоризненно на того, кто являлся причиной его расстройства. Затем, показательно поднеся раскрытую ладонь к своему уху, послушал, как часы ратуши гулко пробили полдень.
— Меня не сильно заботят слухи, будто некоторые мои подчиненные дозволяют себе не работать. Я не стал думать, что моя репутация может быть подпорчена. Наоборот! Я озаботился твоими поисками, я направил двух стражников к тебе в дом — с тем же результатом. Вернее — без результата! Не поленился послать лодку и до твоей развалюхи в Золотые пески, где ты погрязаешь в пьянстве и разврате…
Винир поцокал сокрушенно, поправил расшитый золотом пояс, набрал воздуха в легкие и продолжил:
— Так позволь полюбопытствовать, мой мальчик, где ты пропадал и почему заставил меня так волноваться?
Бэрр, пропустив мимо ушей ненавистное обращение, поклонился со всей возможной учтивостью:
— Это больше не повторится, ваше лордство.
Была у него слабая надежда, что глава города смягчится, услышав новое, удачно ввернутое обращение: тот иногда проявлял снисходительность, когда его называли титулами, которые он вряд ли сможет получить или даже купить.
«Его лордство» кивнуло без особого восторга. Принюхалось, присмотрелось к небритому лицу своего помощника.
— Был у шлюхи? — поморщился винир и небрежно махнул рукой. — Ах да! Ты ведь не платишь за радости плоти!.. Экономность — завидное и ценное качество, как для нашего города, так и для каждого его жителя… Но если люди перестанут платить за то, что им нужно и чего они хотят, они перестанут платить и налоги. А тогда я могу разориться. Ты ведь не хочешь, чтобы я разорился, мой мальчик?
Ответа в этой части монолога от Бэрра не ждали. Он не сдержал тяжелого вздоха. Скрестил руки на груди и опустил голову, как делал всегда, когда винир затягивал свою любимую песню с попреками ему лично и припевом про «задаром» и «разорение».
— Ну же, смелее, смелее, — обманчиво ласково произнес винир. — Меня огорчило твое отсутствие, твое пренебрежение своими обязанностями. Может, хоть история твоих подвигов порадует меня?
— Н-н-не о чем рассказывать, — нехотя вымолвил Бэрр, причем мерзостно заикнулся, что уже многое сказало виниру.
Головы не поднимал: смотреть, как его отказ злит начальство, не было нужды. Однако знал, захочет винир докопаться до сути, не отвертишься. Умрешь, так он из мертвого вытянет душу и насухо отожмет, словно добрая прачка — старое полотенце.
— Ну, не о чем, так не о чем.
Бэрр в невольном удивлении вскинул на него взгляд. И тут же пожалел, увидев, как замахнулся тот единственный, кто мог ударить ладонью, не поплатившись за это. Кулак мужская гордость стерпит, потому что бьющий — тоже мужчина. А вот пощечина… Помощник винира за годы службы помнил их все, от первой до последней.
— Да ты!.. Что ты себе позволяешь⁈ Забыл, с чьей руки ешь? Забыл, чем ты мне обязан?
Левая щека горела самым отчаянным образом, но Бэрр держался и не отвечал ни словом, ни движением.
— Ты крадешь мое время, не желая говорить о причинах своего исчезновения. А я не люблю потери.
Винир с важным видом завел руки за спину, разворачивая плечи и выставляя вперед охваченный золотым поясом живот. Бэрр еле сдержал усмешку: у главы города просто саднила ладонь от резкой встречи с небритой физиономией своего подчиненного. От этого якобы незаметного потирания начальственной руки о бархатный кафтан спокойствия неожиданно прибавилось. Однако сама мысль о том, чтобы произнести имя Ингрид в этих стенах, была решительно невыносимой, и слова пришли сами:
— На архивариуса ратуши вчера вечером напали двое. Она не пострадала.
— Так-так-так… Ее, очевидно, хотели изнасиловать?
Винир ухмыльнулся и прошелся перед напрягшимся Бэрром, тяжело ступая по мозаичному полу.
— Наверняка эта бандитская парочка — из твоего любимого Нижнего! Именно там собирается вся грязь Айсмора! Я терплю это столько лет, что достоин быть увековечен в памяти и камне… — он глянул в окно и добавил: — Ну да ладно, об этом после и не с тобой.
Снова встав перед Бэрром, винир с дотошным прищуром заглянул ему в глаза. Был он почти на голову ниже помощника, но умудрялся смотреть свысока.
— Так как оно все случилось дальше, мой мальчик? — голос потек отравленным медом, и у Бэрра сами собой сжались кулаки. — Признайся, я верно понял твое молчание: ты ее спас, она была испугана, и ты проводил ее прямиком до постели!
Винир поднял руку и мазнул пальцем по тому месту, которое недавно отметил пощечиной, медленным, еще более оскорбительным движением.
Бэрр вывернул шею, отстраняясь от хозяйской ласки. Бешенство захлестывало все сильнее, сжигая крохи спокойствия, мысли о долге и последствиях. После слов винира совершенное сегодня выглядело настолько омерзительно, что захотелось удавиться самому — или удавить винира, что казалось правильнее и много приятнее.
