Винира немного удивило, что представители городской власти сами разрешили непростое положение, в котором оказался его первый помощник. Как и навели относительный порядок в полуразрушенном Нижнем Озерном без его участия или советов. Но вместе с тем возникло неприятное ощущение, что не будь его, винира, совсем, а не только в одну непогодную ночь, его подчиненные разобрались бы не хуже. Это ему ужасно не понравилось, потому что выглядело, будто власть из одних рук растащили по нескольким. Однако руку свою винир продолжал считать крепкой. Он повел головой, словно ему натирал ворот, хотя очень не любил у себя эту привычку.
— Это посадить человека легко, — доложил он дереву. — А вот выпустить…
Секретарь, изгибаясь дважды, принес записку от Шона с красной ленточкой. У стен тюрьмы появились первые ожидающие — выйдет Мясник или нет. Многие злы и вооружены.
— Выпустить сейчас… так шага не сделает, на багры поднимут, — пробормотал винир, остановившись возле тумбы с деревом. — А нам ведь не нужен мертвый Бэрр, правда, мой друг? Он ничего не стоит.
Дерево задрожало, и винир испытал странное чувство ревности. Словно к Бэрру его мандаринка относилась лучше, чем к нему самому!
Винир вызвал к себе пару прилипал на его личном содержании.
Прилипалы вернулись, успев разузнать все до того, как он велел подать себе обед. Новости изрядно испортили аппетит, не дав насладиться щукой, фаршированной трюфелями, — в Айсморе волнительно, но это не стихия.
Через этих же, столь проворных, винир пустил слушок: высокое начальство помощнику доверяет и до суда оставит на свободе.
Солнце не успело коснуться кромки черного леса, а Айсмор уже ответил виниру.
Площадь ратуши запрудили горожане. Богатые кафтаны и полушубки обитателей Верхнего Айсмора виднелись среди серых унылых одеяний вечно потрепанных жителей Нижнего Озерного. У тюрьмы стояли люди тоже не с одного края.
Одни яростно отстаивали Бэрра как единственного защитника, который спас жителей Северного квартала. Другие не менее яростно припоминали все его деяния и доказывали, что более мрачного и неприятного типа не было на этом свете; что, да, он не побоялся стихии, потому как он и призвал ее! Крики о суде прерывались требованиями защитить того, кто защитил их.
Айсмор, разделенный широким каналом, теперь раскололся еще раз, но не по доходу или положению, а по отношению к одному-единственному человеку.
Винир запереживал: как это его помощник из тюрьмы влияет на умы больше, чем он сам, находясь в ратуше!
Отпусти он Бэрра на волю — и люди, приписывавшие первому помощнику насланное проклятие, убьют его и довольно быстро. О суде, о котором сами же кричат, и речи не пойдет. Оставить в тюрьме? Но без помощника придется нелегко. Винир знал немного способов успокоить разъяренную толпу, а для самых действенных нужен был все тот же Бэрр.
Сжимая в руке очередную бумажку от Шона с красной же ленточкой, на которой спешно было выведено: «Ранен один стражник, но на стены тюрьмы больше не лезут», винир кончиком пальца отодвинул тяжелую занавеску и осторожно выглянул в окно. В сумерках явственно виднелись факелы.
Темнота, огни, люди, собравшиеся по его душу, и страх в этой душе живо напомнили то, что случилось десять лет назад. Винир постоял, наблюдая за толпой, из которой кричали все злее про бездействующую власть. Крики «Спасителя — на волю!» проникали и в зал.
На пороге кабинета возник встревоженный охранник из личного отряда.
— Мой господин, — заметил он, кланяясь, — если вы собираетесь проследовать домой, то я ради вашей же безопасности попросил бы вас повременить.
— И слушать эти вопли до утра? Нет, я не намерен. Выставь стражу до запасного выхода и подай туда крытую лодку. Из простых.
— А к вам госпожа Камилла, — объявил секретарь.
«В довершение всех неприятностей», — вздохнул винир и, изобразив на лице хмурую озабоченность, повернулся к вошедшей родственнице.
Камилла простучала каблуками по деревянному полу и остановилась в центре кабинета. Потянулась к витиеватым застежкам своего плаща, но винир коротко махнул рукой и выговорил тоже непривычно коротко, надеясь на ее скорый уход:
— Не утруждай себя раздеванием, моя дорогая. Здесь нет никого, кто был бы способен оценить по достоинству тебя и твое новое платье.
— Я огорчена этим, но тебе ведь нет дела до моего огорчения. Никому нет до меня дела! — Камилла грустно вздохнула, приложив к глазам платок. Но увидев, что сочувствия не дождаться, спокойно продолжила: — Помнится, мы договаривались, что он не только будет здесь после бури, но и охранять меня. Прежде ты всегда держал слово, но что-то я не вижу тут никого высокого, черноволосого и ухмыляющегося. Разве он замаскировался под твоего секретаря? Или под твое дерево? А может, он спрятался под тумбой или прикинулся этой мандаринкой⁈ Недавно мне снилось…
— Остановись, Камилла! Я прощаю тебе язвительность как нашу общую фамильную черту, но не зли меня чрезмерно. А что насчет Бэрра… Он сам нынче под охраной, дорогая.
