Тихий храп со стуком раздался из-за поворота. Секретарь в два прыжка оказаться в коридоре и успел увидеть, как сонный стражник поднимает выпущенное из рук копье. Ульрих шикнул на него: «Дурак тростниковый, винира разбудишь!», и погрозил кулаком с таким чувством, что стражник побледнел и заморгал. Приметный стражник, у правого башмака трещина на носу. И нерадивый, третий раз на посту дрыхнет. Не ценит службу в теплой уютной ратуше. Ну что ж… этот раз будет последним, стоять ему на продуваемом всеми ветрами Золотом причале.
Ульрих покрутил руками и ногами, не коря судьбу. Можно первым попасться на глаза начальству, первым озаботиться о мелочах для главы города. Не будет того, кто ему портит настроение.
Первый помощник винира… Первый же, кто выводит начальство из себя. Верный, но всегда недостаточно. Послушный, но все через силу.
Ульрих улыбнулся. В тюрьме, на привязи — вот где «цепному псу» самое место. Там он и останется надолго, если не навсегда, а уж если выйдет…
Выпустили бы Бэрра сейчас без суда! Он ведь в глупой своей гордости бежать не станет. Не успеет он понять, что происходит, как его вздернут на ближайшем фонаре. Нередко секретарь позволял себе маленькую радость, представлял сладостную картину: вот Бэрр выходит — исхудавший и щурящийся после тюремного сумрака — и не успевает он вдохнуть воздух свободы, не успевает окинуть взглядом разозленных горожан и понять, что происходит, как те радостно накидывают веревку ему на шею. И вздергивают на ближайшем фонаре…
Зрелище болтающегося в петле Бэрра грело душу секретаря. Особенно в часы уныния, ведь винир все намеки пропускал мимо ушей.
Молодой человек горестно вздохнул. Место первого помощника сияло под небесами и отражалось в воде, оно никому больше не подходило, кроме как ему, но… пока рядом находился этот ухмыляющийся тип, винир не мог заприметить всех достоинств самого преданного слуги. А Бэрр находился рядом всегда, на полшага позади, следуя черной тенью следом и во время городских торжеств, и во время встреч послов, и на праздничных вечерах в ратуше. Ульрих же никуда не мог двинуться из приемной, а во время редких ужинов, на которые имел счастье быть приглашенным, довольствовался краем стола. Он не мог даже стоять на широком балконе, когда винир обращался к айсморцам, собравшимся ради его слов. Место секретаря находилось сбоку от дверей, за узким столом, где он торопливо записывал все, что доносилось снаружи.
Секретарь слышал многое. К примеру, Бэрр обронил Шону, пока они еще числились приятелями, что сопровождать винира для Бэрра обязанность, утомительная и тягомотная. Он готов променять на пару дней в унылом доме с решетками, находившемся как раз в ведомстве собеседника.
Шон заржал, а Ульрих скорчился от ненависти. Цени Бэрр то, что он имел, чем обладал так небрежно, то два самых близких виниру человека могли бы стать друзьями. Но если он еще и недоволен!..
О чем бы ни думал секретарь, о деле или о безделии, — мысли его постоянно возвращались к Бэрру. Склонялся ли он в поклоне до хруста в спине — думалось о том, что вот Бэрр особой учтивости не проявлял. Ни малейшего уважения! В ответ на все приветствия следовал небрежный кивок. Это злило невероятно, и секретарь старался ответить не слабее. Он начал швырять Бэрру редкие письменные распоряжения винира, а Бэрр только усмехался: «На память не жалуюсь. И без бумажек знаю, к кому и зачем иду!»
Гляделся ли секретарь в зеркало — опять думалось о Бэрре. А все почему? Потому что даже рост у того был возмутительно высок. Секретарь при общении с Бэрром запрокидывал голову, а это изрядно напрягало шею.
Не так давно обнаруженное у себя несварение желудка он тоже приписывал коварству первого помощника — ну а кто еще мог быть виноват? Кто еще мог довести его до такого состояния, какое доктор высказал фразой: «Вам надо меньше волноваться»? Кто не позволял жить спокойной жизнью? Из-за кого секретаря никто не замечал? Из-за кого забывалось даже собственное имя⁈
«Ульрих!» — это имя никто не произносил в ратуше. Винир морщил лоб, стражники обходились прозвищами, посыльные твердили «господин секретарь».
Как зовут первого помощника, не знал разве дохлый рак под замшелым камнем.
Ну как можно тут слушаться врача и не волноваться⁈
Нельзя сказать, что секретарь страдал бездеятельно, вот только свести счеты с Бэрром хотели многие. А он всегда шел куда собирался, даже если знал о засаде. Особенно если знал! И разносил к щучьим хвостам всех, кто его поджидал. Несколько кровопролитных стычек закончились для нападавших отлеживанием боков в лечебнице, а одного так унесли в Последние стены.
Так что, если Бэрру станет известно, кто желал ему зла… Секретарь поежился.
Все эти мысли раздражали. Любой человек чужие действия поневоле примеряет на себя, и раздражение шло от непонимания, от противоречия здравому смыслу поступков другого.
