По приезду я уже знал, кого встречу в лагере. Коко сообщил нам об этом, уже когда мы двигались из Камири в сторону Ньянкауасу. Это была большая и весёлая команда – кубинцы и боливийцы, мы передвигались на двух машинах из самого Ла-Паса. В первой – Коко за рулем, Камба, Карлос и я, и два кубинца – Густаво Мачин по прозвищу Алехандро, и Бениньо – Дариэль Аларкон. Следом за нами – второй джип. Его вел Ньято Мендес. Он вез кубинцев – Рикардо, его брата Артуро – Рене Мартинеса Тамайо, доктора Моро – Октавио де ла Консепсьон. Прошел дождь, и мы с трудом продвигались на двух джипах. Но заполненные водой колдобины и буксующие колеса были нам ни по чем. Когда застревала одна из машин, или обе, мы дружно высыпали прямо в грязь и, по колено в воде, выталкивали джипы «на сушу». Так шутил Густаво Мачин. Его прозвище было Алехандро, и он называл меня «тёзкой». «Давай, тезка!» – зычно и весело голосил он, упираясь своими сильными руками в заднюю дверь джипа. Все кубинцы между собой и с нами обращались очень демократично, запросто, не чурались и грубой мужской шутки. Весельем и шутками мы напоминали ватагу подростков. Мне тогда и в голову не могло прийти, что мой тезка, Мачин Оед, носит звание команданте, высшее воинское звание на острове Свободы и является членом ЦК Компартии Кубы. А Артуро, который запанибрата смеется над поскользнувшимся Ньято, – начальник личной охраны сына самого Фиделя.
Эту особую, ни с чем не сравнимую атмосферу товарищества, братского духа я c восхищением ощутил еще в Ла-Пасе. Восхищение… Именно это чувство вызвала встреча с той, которая словно излучала, как свет, эту ауру. И еще… почему-то именно ее представлял я, когда услышал первые слова Фернандо о свободе Латинской Америки.
Таня-партизанка… Те немногие оставшиеся фотографии стройной блондинки, огромные глаза которой всегда смотрят открыто и прямо, и всегда устремлены в объектив… Что они могут рассказать об обаянии и красоте этой женщины? Что-то необъяснимо притягательное и одновременно недостижимо прекрасное окутывало каждое движение ее идеально сложенного, очень женственного и легкого тела балерины, плавных, но стремительных движений рук и поворотов головы…
С фермы в Альто-Бени нас всех забрал Коко. До столицы добирались весь световой день, так как джип два раза ломался, приходилось останавливаться и чинить его. Камба жаловался на усталость. А я, наоборот, только головой по сторонам вертел. Признаться, мне порядком надоело торчать в Альто-Бени.
И вот только к вечеру добрались до Ла-Паса. Коко доверительно сообщил нам, что сейчас мы посетим квартиру известной собирательницы индейского фольклора Лауры Гутьеррос Бауэр. И тут Передо добавляет:
– Хорошая знакомая самого Баррьентоса и его своры. И Овандо среди них.
Признаться, мы просто побелели от страха. Шутка ли – сам диктатор Баррьентос, который как верный пес служит янки. А Овандо – главнокомандующий правительственных войск…
– Какого черта нам к ней соваться? – не выдержал Карлос.
Но Коко только рассмеялся, и вдруг, разом посерьезнев, произнес:
– Вперед, там всё поймёте.
Он умел вот так сразу переходить от веселого состояния к деловой сосредоточенности.
…Никогда не забуду этот момент. Она сама открыла дверь, вернее – широко и резко распахнула. В первый миг я, наверное, зажмурился: такой красивой показалась мне стоявшая на пороге. Ослепительная… Глаза: огромные, изумрудно-зеленые, показалось, они простирались почти на все ее открытое, лучезарно улыбающееся лицо с открытым лбом. Волосы у нее – густые, такой белизны, какой я никогда прежде не видел – были зачесаны назад и заколоты сзади булавками. И вся она показалась открытой, распахнутой навстречу. Но прежде всего глаза… Как два волшебных горных озера, напоенных кристально чистой и свежей, без единой соринки, водой. Вода в них настолько чиста, что кажется, будто этой бездонной толщи вовсе и нет, и только светлые блики и тени, роясь где-то там, в глубине, выдают наполненную глубину обращенного на тебя взгляда.
Взгляд придавал всему ее облику ту отличительную черту, которую невозможно уловить объективом, объяснить физической красотой. Чистота… Да, да… Вот что меня поразило в ней больше всего, прямо там, у порога. И чем дольше я ее видел и узнавал, тем поражало сильнее…
– Привет, я – Таня… – голос ее, неожиданно хрипловатый, грудной, помноженный на фамильярный тон, окончательно нас ошеломили.
Мы растерянно переглянулись:
– Ну?! Долго топтаться будем? А ну, быстро в дом!..
Коко ободряюще поторапливал нас сзади, и мы сгрудились в тесной передней, очень близко к встречавшей нас женщине. Она, впрочем, нисколько от этого не смутилась, терпеливо ожидая, когда мы войдем, чтобы закрыть дверь.
Из комнат доносился сильный гвалт: разговоры, шаги, шум каких-то перемещений. Что там, засада? И где же та самая, обещанная мадам Лаура, которая Гутьеррес и т. д., и т. п.?
