Братья церкви Абеля являлись глашатаями Бога и потому должны были в первую очередь проявлять заботу о душе, а не о бренной плоти. Их сострадание должно было направляться не на земную жизнь, но на жизнь, ожидавшую человека после смерти. Каждый день приносил людям страдания, каждый день кто-то из них умирал страшной и мучительной смертью. Но не это было важно, считал Де’Уннеро. Приготовление к неизбежной смерти заключалось в очищении души, ибо телу все равно было суждено сгнить и исчезнуть. И теперь — эти новые веяния и новое видение роли церкви! Оказывается, «ошибки» Эвелина не были ошибками, и его вполне можно причислить к лику святых! Дальше — больше. Оказывается, священные самоцветы не являются исключительной собственностью ордена Абеля, и их назначение — облегчать и врачевать в первую очередь телесные, а не духовные недуги! Маркало Де’Уннеро слышал громкий голос, даже крик, обращенный к нему: его возлюбленная церковь не просто сбилась с дороги. Она целиком поменяла направление и теперь двигалась не к Богу, а к демону-дракону.
Маркало Де’Уннеро переживал момент прозрения. Теперь он знал, что ему делать или хотя бы за что бороться. Но с чего начать?
Он стал внимательно рассматривать лагерь чумных больных. Десятки, сотни обреченных. И длинный цветник, устроенный перед воротами монастыря, так называемый
Де’Уннеро повернулся в противоположную сторону. Он стоял на дороге, которая вела прямо к центральной площади большой деревни, раскинувшейся в долине к северу от монастыря. Де’Уннеро зримо представил, как жители ходят по улицам, плотно прижимая к носу букетики цветов — крохотные средства защиты, уменьшенные копии цветочных заграждений. И на лице каждого — отчаяние и откровенный ужас.
Магистр, который к этому времени вернулся в человеческий облик, направился в деревню. Там на рынке он купил себе букетик цветов. Невзирая на мрачные времена, а точнее благодаря им, на рынке шла бойкая торговля. Из деревни Де’Уннеро вернулся на гребень холма. Впервые за все время, что он покинул Санта-Мир-Абель, магистр пожалел, что не взял с собой несколько самоцветов, чтобы расчистить себе путь в монастырь через лагерь зачумленных. Пришлось вновь наполовину превращаться в тигра. Де’Уннеро сморщился от боли, когда нижняя часть его туловища и ноги стали приобретать очертания лап гигантской кошки. Сильные и мускулистые, эти лапы могли мгновенно унести его прочь от любой опасности.
Он осмотрел сутану и убедился, что она надежно скрывает тигриные лапы. Затем Де’Уннеро быстрым шагом двинулся через поле, стараясь подальше обходить весь этот чумный сброд. Но больные потянулись к нему со всех сторон: одни стонали, другие едва шевелили губами. Сперва ему удалось держаться в стороне от больных, но когда несколько человек образовали круг с целью преградить ему путь к монастырю, Де’Уннеро стремительно прыгнул, легко разметав их в стороны. Мягко приземлившись, он побежал по направлению к цветочному кордону.
— Стой! — раздался крик с монастырской стены.
Де’Уннеро замедлил шаг. Несколько монахов нацелили на него арбалеты.
— За цветочный кордон не заходить!
— Знай же, дурень, что я — магистр Де’Уннеро из Санта-Мир-Абель! — проревел монах и перепрыгнул через заслон из цветов.
Он слышал, как арбалетчики что-то крикнули двоим крестьянам, которые, как и он, попытались перепрыгнуть через цветочный кордон. Затем, к своему удовлетворению, он услышал щелчки выстрелов. Сзади отчаянно закричали. Хорошо, хоть здешние братья не утратили мужества и знают, как себя вести, — подумал Де’Уннеро.
Главные ворота Сент-Гвендолин распахнулись, затем быстро поднялась опускная решетка. Широко улыбаясь, Де’Уннеро проскользнул внутрь, готовый поблагодарить братьев этого монастыря за бдительность и правильные действия.
Улыбка его тут же погасла, а сам магистр оцепенел: на монастырском дворе он увидел почти ту же картину, что и за пределами обители! Несколько братьев и сестер лежали на земле под наспех сооруженными навесами и громко стонали. Из всех окон, дверей и со стен на него смотрели глаза монахов и монахинь. Заглушая стоны больных, шумно опустилась решетка.
— Где настоятельница Деления? — прорычал Де’Уннеро, обращаясь к ближайшему из здоровых монахов, арбалетчику, который стоял на парапете возле башни, венчавшей собой ворота.
Лицо молодого монаха помрачнело, и он покачал головой:
— Мы лишились настоятельницы, всех наших магистров и всех начальствующих сестер, кроме одной, — ответил он. — Будь проклята эта розовая чума!
