Ещё Ник описывал, что в Гримм-хаусе иначе идёт время. Здесь могут пройти недели, а за его стенами – несколько минут. А когда сила детей иссякает, они начинают терять и время, и энергию. «Хммм!» – подумала Хэдли. Вот почему ей так трудно понять, сколько она уже торчит в этом месте. Сначала она вроде бы могла вести счёт дням, но вскоре они превратились в такую кашу, что она бросила эти попытки.
Девочка продолжала читать.
«Свою волшебную силу тётки черпают из люстры, но к тому моменту, когда приходит пора зарядить её детским пылом, им начинает грозить опасность совсем развоплотиться. «Мы можем поддерживать жизнь в доме и получать извне продукты, – рассказала тётя Шарман, – но даже это ненадолго. Нам необходим источник пыла». Пыл наполняет их жизнью, дает им силы и бессмертие. «А кто не мечтает о бессмертии?» – добавила она».
Тётя Шарман сообщила Нику, что как только пыл иссякает, дети возвращаются домой и навсегда забывают про Гримм-хаус.
– А поскольку в их мире время всё то же, они вообще ничего не теряют!
– Но я больше не смогу писать стихи? – спросил Ник.
– Конечно, нет! – небрежно отмахнулась тётя Шарман. – Да и вообще, кто их сейчас пишет? Это же вымирающий вид искусства. Ты лучше подумай, сколько свободного времени у тебя прибавится, когда ты перестанешь тратить его на корябание в тетради. Вот увидишь. Это только к лучшему. Родители решат, что ты перерос своё увлечение, а тебе и вовсе будет всё равно.
Ник снова сделал вид, что согласен, но внутри его всё содрогалось. Он делился со своей тетрадью: «Останусь ли я тем же человеком, если больше не смогу доверять свои мысли стихам? Без поэзии – будет ли моя жизнь прежней?»
У Ника не нашлось ответа, зато у Хэдли он был.
– Нет, – прошептала она позднее, уже вернувшись в постель.
Нет, Ник не остался тем же человеком, а его жизнь прежней без поэзии. Она была уверена в этом, потому что знала: без танцев её жизнь никогда не будет полной. Она читала дальше в надежде, что Ник нашёл способ удрать от тёток, но уже понимала, что этого не случилось. Потому что его чемодан и тетрадь заняли своё место в ряду «трофеев» злых ведьм. Саксофон Энрико. Туфли для чечётки Мэри. Булавы жонглёра Мильтона. Все напоминания о пыле, отнятом у них Гримм-хаусом и тётками.
Дни шли за днями, и Ник всё сильнее страдал от одиночества и желания снова увидеть родителей. Особенно он боялся за маму. В последний раз, когда он видел её, она была тяжело больна, страдала от высокой температуры и ужасного кашля. Мальчик в подробностях описывал её болезнь. И то, как до самого конца, уже снедаемая лихорадкой, мама старалась заботиться о семье. Ника терзала мысль о том, что она могла звать его, а он не приходил. «Больше я этого не вынесу», – писал он. В последнем стихотворении было зашифровано его окончательное решение:
Хэдли понимала, что это было его последнее стихотворение: он так торопился уйти, что не подобрал настоящую рифму: «крючья – вернуться». Грустный конец грустной истории. Девочка была уверена: Ник вернулся домой, позабыв о своём таланте. Наверное, для него это было верное решение, ведь мама лежала в больнице. Но Хэдли не хотела, чтоб её история закончилась так же.
На следующий день Хэдли принялась осуществлять свой план.
– Доброе утро, тётя Максин, – поздоровалась она, войдя в кухню. – Доброе утро, тётя Шарман, – она улыбнулась как можно шире, изо всех сил стараясь походить на воспитанную пай-девочку.
– Ах ты наше солнышко, – ответила тётя Шарман. Она помешала что-то у себя в кружке и отложила ложечку на блюдце. – Надеюсь, урок был усвоен, барышня.
Тётя Максин молча прожигала её подозрительным взглядом с другого края стола.
– Усвоен, – сказала Хэдли. – Урок усвоен, и я прошу меня простить.
– Ты прощена, – милостиво кивнула тётя Шарман.
– Не так скоро, – возразила тётя Максин, вздымая костлявый палец. – Ты не получишь ни крошки, пока не станцуешь. Понятно?
– Да, тётя Максин.
– И ты не будешь танцевать до вечера, до обычного времени.
– Да, тётя Максин.
– И больше не сделаешь ни шагу за порог. Это ясно?
– Да, тётя Максин.
– Должна признаться, на меня произвела впечатление твоя сговорчивость, Хэдли, – тётя Шарман наградила пленницу многозначительным взглядом. – Ты действительно собралась развлечь нас представлением нынче вечером?
– Да, тётя Шарман. Я как раз разучила новый танец, и он мне очень нравится. Вы даже могли бы сказать… – Хэдли нарочно сделала паузу, чтобы усилить эффект, – что я отношусь к нему с особым пылом. – Услышав последнее слово, тётки обменялись удивлёнными взглядами. А Хэдли продолжала как ни в чём не бывало: – Вот только…
– Что? – не выдержала тётя Шарман.
