Он слушал эти обманчивые бессовестные слова, зная, что никуда отсюда не вырвется, здесь пройдут его лучшие годы, потом он станет старым, способным бить копытом, но не лезть в гору. А сидеть в промежуточном кабинете – не для него. Он глубоко прятал в себе эти мысли, и они редко беспокоили его, но сейчас наступил тот случай. Он заманивал Любимцева, ловил на себя, как на живца, и будет заманивать других, пока не соберет команду. «Дело меня оправдает, – Говорил самому себе Клешнин. – Такова жизнь, в ней все проистекает одно из другого, связано, переплетено. События его и моей жизни вели нас сюда, наши пути могли никогда не пересечься – но пересеклись! Разбираться, зачем, будем после».
Клешнин стоял, прислонившись спиной к стволу дерева. Горячий воздух разогнал даже комаров. У стенки вагончика, вытянув лапы, развалился кот, равнодушный ко всему. Из вагончика вышла похожая на куклу-неваляшку повариха в белой курточке, кивнула Любимцеву и снова скрылась в темном дверном проеме.
– Пора подкрепиться. – Любимцев подошел к вагончику. – Похлебаем шахтерской ухи.
Внутри работал вентилятор, дневной свет проникал сквозь небольшие оконца. В воздухе витал аромат свежевыпеченного хлеба, терпкий дух ухи шел от кастрюли.
– Из чего нынче уха? – Клешнин уселся напротив Любимцева.
– Харюзовая. – Любимцев мысленно поблагодарил Митрохина. – Утром еще плавали.
Неваляшка поставила на стол дымящиеся миски.
– На второе оленинку потушила, – сообщила она мягким приятным голосом. – С макаронниками покушаете, картошечки-то нет, одна сухая осталась.
– Спасибо, Матвеевна, – кивнул Любимцев, – мы теперь сами. – И вопросительно взглянул на Клешнина.
Тот понимающе улыбнулся.
– Не повредит под ушицу.
Напротив Любимцева сидел добродушный человек, готовый к долгому задушевному разговору.
Любимцев достал из холодильника бутылку «Столичной», разлил в простые граненые стаканчики водку. В глазах обоих читался интерес друг к другу.
– Давайте выпьем за знакомство, – предложил Клешнин. – Надеюсь, оно будет добрым.
Они выпили, и Клешнин безмятежно принялся поедать уху с азартом сильно проголодавшегося человека.
Когда с едой было покончено, Клешнин удовлетворенно хмыкнул.
– Дома так не пообедаешь. – Он сам наполнил стопки. – У меня очень простой тост – за удачу! – И твердо добавил: – Она нам скоро понадобится.
Некоторое время, он внимательно рассматривал свою руку, лежащую на столе, собираясь с мыслями, и перевел на Любимцева потяжелевший взгляд, целясь в переносицу. – Я предлагаю вам стать заместителем председателя райисполкома. Вы можете отказаться, но прямо здесь – я должен уехать, зная ваше решение. Скажу откровенно: мне нужны люди, готовые рискнуть сейчас и двинуться со мной дальше.
– Меня могут не избрать, вам известна моя ситуация. – Любимцев старался говорить спокойно, но полностью владеть собой было тяжело.
– В своей ситуации разберитесь сами и поскорее, остальное я беру на себя. – Клешнин с напряженным нетерпением неотрывно смотрел в переносицу Любимцева. – Правильно ли я понял, что вы согласны?
– Согласен, хотя, честно сказать, удивлен.
– Впереди у нас много удивительного, – вздохнул Клешнин. – Знаете… – Он подался вперед, понизив голос. – Есть три способа жить. Первый – никого не драть и ничего не брать. Второй – всех драть и ничего не брать. И третий, так мы будем жить – всех драть и все брать! – Клешнин хлопнул ладонью по столу. – Новую супругу отправьте в Городок, придется ей немного потосковать. А теперь пора. – Он поднялся. – Как говорится, и честь надо знать. На ужин не зазывайте. – Он предупредительно покачал рукой. – Мы с пользой провели день, а поужинать успеем.
Вечером Любимцев рассказал Галине о новом знакомстве. Она влюбилась в Клешнина сразу и бесповоротно.
Ночью Любимцев пошел к реке, сел на ту же скамейку. Он знал, что готов работать с Клешниным. Он еще не представлял всей задачи, но чувствовал большую цель, к которой придется шагать через предрассудки, именуемые моралью, нравственностью, этикой. Не спрашивая, можно или нельзя. И разве способ жизни – «всех драть и все брать» – не близок ему самому? Он признавался себе без особого удовольствия. А вот Клешнин не побоялся сказать вслух. Выходит, понял его за один день, накрепко привязав к себе.
Тетрадь Данилы
Нина
