Ирод ни на минуту не переставал соображать, что бы такое придумать, чтобы уговорить Октавия остаться на зиму в Иудее и тем самым отсрочить вступление его армии в Египет. Как на грех, ничего дельного на ум не приходило, и тогда он по завершении смотра устроил пир в честь Октавия. На следующий день Ирод угостил и всю его армию. Уловка удалась лишь отчасти: Октавий оценил его щедрое гостеприимство и позволил армии задержаться в Иудее на двое суток. Когда и это время истекло, Ирод пошел на отчаянный шаг: поднес Октавию подарок в виде восьмисот талантов [266]. Это было больше, чем стоили все сокровища Клеопатры вместе взятые, и значительно превышало прибыль, которую сулила Октавию его окончательная победа над Антонием. Октавий разгадал умысел Ирода и, принимая его более чем щедрый дар, сказал:
– Твой подарок превышает платежеспособные силы Иудеи. Если ты теперь предложишь мне принять под свои знамена еще и свою армию, как это сделал Малх, то я откажусь от такой услуги.
Ирод не собирался оказывать Октавию военную помощь, но на всякий случай поинтересовался:
– Почему?
– Потому, мой друг, – ответил Октавий, – что мне не хуже твоего известно, чем чреваты дары данайцев [267].
Проводив Октавия до Пелузия, Ирод вернулся в Иерусалим. Отношение к нему со стороны евреев после его вторичного утверждения Октавием на иудейском престоле не стало лучше. По стране расползлись слухи о том, что Октавий, вместо того чтобы казнить Ирода как союзника Антония, пощадил его с единственной целью: ему недостаточно было смерти одного Ирода, – Октавий желал смерти всем иудеям, и Ирод, будучи иноземцем, как нельзя больше подходил на роль палача еврейского народа.
Не стало лучше и положение дел в семье Ирода. Послав письмо Фероре с приказом возвратиться из Масады в Иерусалим, сам Ирод поспешил в Александрион, чтобы поскорей заключить в объятия ненаглядную Мариамну, находившуюся там вместе с матерью под надзором измаильтянина Соэма. Он решил лично сопроводить их в Иерусалим, куда уже направлялся Ферора с их матерью, сестрой Саломией и другими членами семьи. По дороге домой он рассказывал Мариамне, как тепло его встретил на Родосе Октавий и каким чудесным человеком оказался его главный полководец Агриппа, с которым он успел подружиться.
Мариамна слушала его вполуха. Казалось, откровения мужа, столь счастливо избежавшего опалы со стороны могущественного римлянина, Мариамну не столько обрадовало, сколько огорчило. Когда Ирод заметил, что Мариамна его не слушает, он пришел в негодование.
– Да тебе абсолютно неинтересен мой рассказ! – воскликнул он.
– Неинтересен, – подтвердила Мариамна. – Тебя радует то, что печалит меня.
– Тебя печалит, что Октавий не казнил меня, а возвысил? – взъярился Ирод.
– Считай как угодно, – равнодушно ответила Мариамна. – Но я больше не желаю становиться затворницей всякий раз, как только ты покидаешь меня. Если я тебе все еще жена и мать твоих детей, то, как жена и мать, заслуживаю с твоей стороны большего уважения, чем то, которое выказывают мне назначаемые тобой стражники. Если же ты перестал считать меня своей женой и матерью наших детей, то уж лучше прикажи своим стражникам убить меня, чем контролировать каждый мой шаг.
Ирод чувствовал правоту Мариамны. Но он не знал, как объяснить ей, что она для него больше, чем жена и мать их детей. Она давно уже стала смыслом и сутью его существования, и потому все, что он ни делает, он делает не для себя, а для нее и во имя своей любви к ней. Эта непонятливость Мариамны и собственное неумение объяснить ей то, что она для него значит, угнетали Ирода. Его бросало то в жар, то в холод, и тут он с ужасом осознал, что равнодушие, проявленное к нему Мариамной, привело к тому, что сила его любви к ней стала соизмеримой с ненавистью, которую он начал испытывать к жене.
Чтобы не дать излиться гневу, охватившему его, он дал шпоры коню и поспешил в Иерусалим, оставив женщин на попечение сопровождавшего их Соэма.
Прибыв в Иерусалим и узнав от Саломии, что ее отношения с Костобаром зашли дальше обычной симпатии, которую они и не думали скрывать от окружающих, Ирод, чтобы чем-то занять себя, стал готовить их свадьбу. Но и свадьба эта, сыгранная с пышностью, с какой он не позволил сыграть собственную свадьбу ни с Мариамной, ни, тем более, с Дорис, полнота которой в сочетании с ненасытным аппетитом стала уже попросту безобразной, не отвлекла его от мрачных мыслей. Тогда Ирод, не желая обострять и без того обострившиеся отношения с Мариамной, отправился принимать дарованные ему Октавием области.
Это помогло ему на время забыть о домашних делах. Он даже испытал чувство благодарности к некоему Зенодору, который, держа на откупе Трахонитскую область с примыкающей к ней Авранитидой, воспользовался уходом из Сирии основных римских войск и стал натравливать своих разбойников на жителей Дамаска, обложив их непомерными поборами, львиную долю которых присваивал себе.
