Ирод оглядел депутацию, толпившуюся перед ним, и взгляд его остановился на самом молодом из них.
– Назови себя, – приказал он.
– Матфий, сын Феофила, – поклонившись, ответил молодой священник. – Народ почитает меня, как и каждого из нас, присутствующих здесь, опытным знатоком законов, данных нам через Моисея Предвечным.
– К какой партии ты принадлежишь – партии саддукеев или фарисеев? – спросил Ирод.
– К партии фарисеев, поскольку одни только фарисеи верой и правдой служат иудеям, являя народу пример благочестия и бескорыстия, – ответил священник.
Такой ответ удовлетворил Ирода.
– Быть тебе отныне первосвященником, – сказал он. – Все согласны с моим выбором?
– Согласны, – нестройно ответили священники, и по их тону и виду Ирод понял, что сделал, с их точки зрения, самый неудачный выбор.
– Чтобы в вашей среде по-прежнему не завелась зависть, а сохранялось одно только благочестие, – сказал он, – я дарую Храму в качестве жертвы повинности золотого орла, который будет напоминать вам о необходимости вечного мира между вами и примирения с Предвечным. Орла этого, изготовленного из чистого золота, я прикажу установить на фронтоне Храма, дабы все, кто идет молиться, уже издали видели его и чувствовали себя очищенными от грехов перед встречей с Господом. – После этого Ирод легким движением головы велел священникам оставить его наедине с женой и покинуть дворец.
По прошествии тридцати дней, отведенных на подготовку к свадьбе, к Ироду пришел Ферора, выглядевший таким же растерянным, как в день гибели Симона. Глядя не на брата, а на свои руки, как если бы на них все еще была кровь первосвященника, он объявил о своем решении расторгнуть помолвку с Кипридой.
– Я никогда не смогу полюбить твою дочь так, как люблю мать моего сына, – сказал он.
– Не забывай, что Киприда не только моя дочь, но и твоя племянница, которую ты обязан любить, – возразил Ирод.
– Я и люблю ее как племянницу, – сказал Ферора. – Но эта любовь не та, какой муж обязан любить жену. Постарайся понять меня.
Через несколько дней во дворце вновь объявился Эврикл из Лакедемона. В своем неизменном белом хитоне, источавшем тонкое благоухание мирры, с длинными шелковистыми волосами и большими печальными глазами, он показался Ироду ангелом, посланным ему Самим Господом Богом, когда он больше всего испытывал необходимость поддержки со стороны Предвечного [409].
– Я ждал тебя, – сказал Ирод, заключая Эврикла в объятия. Слезы радости, навернувшиеся на его глаза, упали на хитон спартанца и расплылись на нем влажными пятнами.
– Знаю, – ответил Эврикл.
– Ты так нужен мне! – продолжал Ирод, прижимая его к своей груди, чтобы тот не обнаружил охватившую его слабость.
– Знаю, – повторил Эврикл. – Поэтому я здесь.
– Благодарю тебя. – Постепенно Ироду удалось совладать с собой, и он, отстранив от себя Эврикла, заглянул в его печальные глаза. – Ты, наверное, голоден? Я прикажу накормить тебя.
– Не беспокойся ни о чем. Я хочу спросить тебя, могу ли я, как прежде, пожить у тебя?
– Ты праве жить здесь столько, сколько сочтешь нужным. Мой дом к твоим услугам.
– Дворец, – поправил его Эврикл.
– Дворец, – согласился Ирод. – И дворец, и я. Располагай нами по своему усмотрению. Ты ни в чем не будешь знать отказа.
– Спасибо, – поблагодарил Эврикл.
Но и возвращение спартанца не принесло мира в семью Ирода. Иосиф Флавий пишет в этой связи: «После его безбожного посягательства на гробницу домашние дела Ирода видимо стали ухудшаться – оттого ли, что уже прежде замечались изъяны, которые теперь стали расти от его греховности и наконец привели к неописанным бедствиям, или потому, что царя преследовал злой рок; при этом то обстоятельство, что он в прочих делах был счастлив, могло вызвать предположение, что все эти домашние неурядицы явились следствием его греховности. В придворном кругу был такой разлад, какой бывает в момент междоусобной войны: всюду чувствовалась ненависть, выражавшаяся в чудовищных взаимных наветах».
Здоровье Ирода, и без того пошатнувшееся, становилось все хуже и хуже. Он еще держался в седле с прежней уверенностью и с такой же уверенностью обращался с оружием, но делать это ему становилось все трудней. Наконец наступил день, когда Ирод, до крайней степени истощенный неурядицами в семье, дал волю накопившейся в нем исподволь ярости.
Первой жертвой ярости Ирода стал Ферора, которому царь не простил отказ жениться на своей любимице Киприде. Виной тому стали сам Ферора и его с Иродом сестра Саломия.
В один из нечастых дней, когда Ферор заглянул во дворец, чтобы повидаться с родственниками, Саломия под строжайшим секретом поведала ему, что ей не нравятся частые встречи царствующего брата с Глафирой.
– Наш брат вправе поступать так, как считает нужным, на то он и царь, – сказал Ферора.
