— Только один раз, после этого брэнин перестал мне отвечать. Поднимались молодые господа, Марджори, даже садовник Бен и конюх. Мы хотели его унести, но подойти вплотную нам так и не удалось.
— Лаэр, попроси кого-нибудь из домашних снова подняться на Западную башню, мне понадобится помощь.
Но не успела волшебница повернуться, как в нее с силой ударилось маленькое теплое тельце. Не удержавшись на ногах, Мона повалилась на пол, на нее сверху плюхнулся малыш и тут же крепко обнял за шею.
— Привет, мам!
— Привет, Санни! Какой же ты стал тяжелый! Неужели снова ел камни на берегу реки?
Малыш захихикал.
— А вот и нет, я все это выдумал. Но я хорошо ел, правда, мэйдин (учитель)?
Лицо Лаэра осталось непроницаемым.
— Вы ведете себя неподобающе, мастер Ксан. Немедленно поднимитесь и поприветствуйте госпожу, как положено. Вы уже не младенец, чтобы позволять себе подобные шалости.
Малыш неохотно высвободился из материнских объятий, одернул курточку и отвесил самый церемонный поклон, на какой только был способен.
— Доброго дня, матушка! Я необычайно рад вас видеть.
Сидя на полу, Мона изо всех сил старалась не рассмеяться. Она снова сгребла сына в объятия и прижала к груди. Матери и сыну не нужны были слова, чтобы выражать свои чувства, любовь и магия свободно текли от сердца к сердцу.
Тогда как у всех эльфов волосы были прямыми или слегка волнистыми, светлая шевелюра Санни завивалась крупными кольцами. Эльфы от рождения не стригли своих детей, но волшебница, не задумываясь, нарушила традицию и подравнивала ножницами кудряшки сына, как только они отрастали. Если это и удивляло ее домашних, они держали свое мнение при себе, а Таэль никогда не возражал против такого кощунственного обращения с волосами сына.
Малыш родился волшебником и тянулся к магии как к любимой игрушке, а Мона заботилась о том, чтобы она не представляла для него опасности.
— Мамочка, сейчас мы должны срочно отправиться на конюшню.
— А что там случилось?
— Там случилась драма!
— Драма? — Мону охватило нехорошее предчувствие.
— Да, мамочка, так Патрик сказал. Пропали собачки. Он думает, что их закинули.
— Понятно… — волшебница поднялась, чмокнула сына в теплую макушку и проводила до двери. — Давай так, ты пойдешь утешать Патрика, а я пока поздороваюсь с папой.
Малыш поморгал и после небольшой паузы тихо сказал:
— Папочка больше не говорит с нами.
— Знаю, милый, я сейчас поднимусь к нему. Увидимся позже, хорошо?
— Хорошо, мамочка!
Когда стих топот детских ног, Лаэр повернулся к волшебнице.
— Что это еще за драма с собачками?
У Моны вырвался звук — нечто среднее между стоном и смешком.
— Ох, боюсь, Патрик никогда меня не простит.
— Так это вы закинули собачек? Но куда?
— Далеко, друг мой, очень далеко.
Таэль стоял на смотровой площадке Западной башни, уставившись неподвижным взглядом куда-то за линию горизонта. На низких скамьях рядом с парапетом стояли миски с нетронутой едой, чашки с давно остывшими напитками, расписные блюда с фруктами. Отправляясь всей семьей на пикник, они и то брали с собой меньше угощений. Мона подошла и осторожно провела рукой по волосам мужа. Под пальцами чувствовались пыль и песок.
Если раньше Таэль поднимался сюда только по ночам, то теперь мог провести на смотровой площадке несколько дней подряд. Иногда волшебнице удавалось уговорить мужа спуститься с башни, и он настолько приходил в себя, что даже возвращался к прежней жизни, но это случалось все реже и реже. Чтобы Таэль не доводил себя до полного изнурения, Моне приходилось погружать его в сон. Только так можно было прервать связь между ним и тем неведомым источником, который поглощал все его внимание без остатка.
За время вынужденного отсутствия коменданта хозяйство Хартли не пришло в упадок, но дел накопилось немало. К тому же каждый, кому не лень, старался заглянуть к нему в кабинет, чтобы лично убедиться, что с капитаном все в порядке. Джастин был тронут таким вниманием со стороны подчиненных и горожан, но к исходу седьмого дня его терпение иссякло. Когда очередной патруль отправился на обход границы, капитан созвал городской совет.
Он объявил, что хочет выкупить у общины домик на берегу озера и попросил назначить за него справедливую цену. Против ожидания просьба не вызвала у собрания никакого удивления. Представители различных сословий для виду посовещались и единодушно согласились. Каждому из них было отлично известно, что домик для отдыха патрульных строился в основном на средства самого капитана, а из казны гарнизона деньги выделили только на покупку трех лодок и печи для бани.
Своим неожиданным решением Джастин преследовал две цели: во-первых, ему необходимо было чем-то занять свой досуг, а во-вторых, он хотел оставить домик, наполненный мучительными и сладкими воспоминаниями, только для себя одного. Боль от расставания с Моной глодала его день ото дня все сильнее, и он поневоле искал уединения. А для этого ему нужен был собственный дом.
Едва сдерживая нетерпение, капитан оседлал Гнедого, отдал необходимые распоряжения и при свете двух лун отправился в путь.
